A- A A+



На главную

К странице книги: Харрис Джоанн. Пять четвертинок апельсина.



Джоанн Харрис

Пять четвертинок апельсина

Моему деду, Жоржу Пейану (или P"tit Рèге), свидетелю тех событий


Признательность

От души очень всех участников баталий, во результате которых появилась буква книга. Кэвина равным образом Ануку — занявших огневые позиции; своих родителей равно брата ради поддержку да подкрепление; Серафину, Принцессу-воительницу, державшую мою оборону; Дженнифер Луитлен вслед за внешние сношения; Говарда Морхейма, отразившего скандинавов; мой преданного редактора Франческу Ливерсидж; Джо Голдсуорси со его тяжелой артиллерией в области «Трансуорлд»; мою единомышленницу Луизу Пейдж; а как и Кристофера ради союзничество.

Часть первая

имущество


0.

Моя стрефил завещала ферму моему брату Кассису, сокровища винного погреба — моей сестре Рен-Клод; ми же, младшей, — особый увраж да двухлитровую банку вместе с одним-единственным черным, плавающим во оливковом масле, крупным, размером вместе с теннисный мячик, перигёрским трюфелем, через которого, когда залезть в чужеземный карман пробку, давно этих пор исходит пьяный букет лесной земли. Равноценным такое раздел далеко не назовешь, однако мамка моя была безграмотный равно как все; кого да в духе одарить, решала возьми родной манер, равным образом странную логику ее поступков раскусить было невозможно.

А Кассис издревле говорил, что-то ее любава — я.

Не скажу, чтоб близ жизни возлюбленная недавно сие показывала. У матери безвыгодный хватало времени гулять нас, хоть когда такая стремление у нее была. Муж погиб для фронте, возглавлять спецхозяйство приходилось одной. Мы безграмотный были утешением во ее вдовьей жизни, я докучали ей своими шумными играми, драками, ссорами. Когда болели, симпатия ходила вслед нами сдержанно, неласково, примерно прикидывала, умереть и отнюдь не встать что-то обойдется вылечивание. И все материнская привязанность сводилась у нее ко тому, с намерением дозволять нам отлизывать кастрюльки, соскребать из донышка приставшее варенье. Или принесет пригоршню дикой земляники, росшей на траве по-под огорода, протянет увязанную на платок, хмуро, минуя улыбки. Кассис остался единственным на семье мужчиной. С ним симпатия обходилась до этого времени круче, нежели не без; нами, девчонками. На Ренетт стали безвременно заглядываться, а мама моя была хватит за глаза тщеславна, почтение людей ко дочке ей льстило. Я а — недостаточно того, зачем чрезмерный жевало равным образом неграмотный мальчишка, чтоб влачить ферму, вдобавок, неуклонно скажем, красавицей малограмотный уродилась.

Из детей аз многогрешный была во семье самая трудная, самая строптивая, а задним числом гибели отца замкнулась, дерзила. Тощая, темноголовая, вместе с длинными, наравне у матери, нескладными руками, плоскостопая, большеротая, я, наверно, чрезмерно уже была похожа нате нее, ибо зачем то и знай симпатия поглядывала получай меня, поджав губы, вместе с выражением стоического примирения из судьбой. Будто чуяла, в чем дело? то есть мне, никак не Кассису, невыгодный Рен-Клод, поддерживать воспоминания в рассуждении ней. Но, видно, снаружи я, в области ее мнению, с целью этой цели безграмотный усердствовать подходила.

Возможно, поелику симпатия равно передала ми личный альбом, вещь, непосредственно скажем, безграмотный чересчур ценную, когда невыгодный счислять личных пометок равным образом некоторых признаний, приписанных ею получи и распишись полях рядышком от кулинарными рецептами, газетными вырезками да описаниями травяных снадобий. Не ведь чтоб дневник; на альбоме в отлучке дат, недостает четкой последовательности. Странички вставлены как бы попало, разрозненные листы впоследствии возлюбленная сшивала маленькими, режущими отверстие стежками; некоторые странички ссохлись равным образом стали никак не толще луковой кожуры, какие-то вырезаны с картона, тщательно подогнаны по-под размер обтрепанного кожаного переплета. Моя стрефил помечала вехи своей жизни кулинарными рецептами, блюдами собственного изобретения или — или вариациями старых излюбленных яств. Пища сделалась ее ностальгической потребностью, ее гордостью, а тяжба питания да изготовление еды — единственным воплощением творческих сил. Открывается альбомчик вместе с гибели отца — ленточка Légion d"Honneur [1] толстым слоем клея приклеена перед помутневшей фотографией равным образом осторожно выведенным рецептом гречневых блинчиков. С долей черного юмора: «Не выкинуть с головы — приискать иерусалимские артишоки. Ха-ха-ха!» — приписано красным.

В иных местах мамаша незначительно словоохотливей, правда, попадается числа сокращений равно туманных намеков. Кое-что ми посчастливилось разгадать. Иные действие по какой-то причине по-дурацки переиначены. Встречается чистая выдумка, равно ложь, равным образом полная несуразность. Часто упираюсь на какую-нибудь бисером выведенную абракадабру, на выдержку — «Яни учохини нитъясобини, тенини лсини шельбоини чатьолмини». Иногда с высоты alias сбочку нате странице написано токмо одно речь — размашисто, минус видимого смысла. На одной странице синими чернилами — «качели», получай прочий оранжевым карандашом — «вьюн, мошенник, побрякушки». Еще получи одной отчего-то по-видимому стишка, хоть бы безвыгодный помню, чтоб источник заглядывала во какую-нибудь книжку, опричь кулинарной. Стих такой:


сочок сладостный,
наравне на спелой
дыне,

по образу на яблоке,
в духе во персике, по образу
во сливе,
закачаешься мне.

Эта нелепая пунктик удивляет равным образом пугает. Значит, моя мать, моя холодная, бесчувственная мать, на глубине души была отнюдь другая. Она круглым счетом бешено замыкалась через нас, через всех получай свете; моя персона была убеждена, что-то сверху нежные чувства возлюбленная отнюдь не способна.

Не помню, с намерением симпатия когда-нибудь плакала. Улыбалась мама редко, ну да да ведь лишь на кухне на окружении многоцветных пряностей, разговаривая, казалось, самочки от собой. Перечисляя на своей обычной монотонной манере названия трав да специй: «корица, тимьян, мята, кориандр, шафран, базилик, любисток». На праздник но ноте равно ее описания: «Послеживать из-за печкой. Чтоб был необычайный жар. Слишком махонький — блин клеклый. Слишком влиятельный — смазка пригорает, чадит, блин ссыхается». Потом аз многогрешный поняла: возлюбленная пыталась меня учить. Я слушала, отчего сколько ловила на наших кухонных семинарах дело завоевать через нее так например одно одобрительное слово, да до этого времени потому, почто всякие нормальные военные поведение период с времени требуют передышки. Любимыми у матери были деревенские рецепты ее плоть от плоти Бретани: со нежели лишь только да мы не без; тобой малограмотный ели ее гречневые блинчики — да вместе с far Breton, [2] равным образом от kouign amann, да до нынешний поры от galette bretonne, [3] которые да мы из тобой продавали во Анже, что-то с нас подальше объединение течению, равно сызнова вместе с нашим домашним козьим сыром, колбасой да фруктами.

Она ввек хотела уполномочить ферму Кассису. Но Кассис предисловий взбрыкнул, сбежал первым с деревни на Париж, через него отнюдь не было никаких вестей, только лишь крата на время посылал открытку ко Рождеству, где, помимо подписи, неграмотный было ни слова. И нет-нет да и путем тридцатник полдюжины парение умерла мать, симпатия даже если безвыгодный вспомнил по части заброшенной ферме получай берегу Луары. Я ее выкупила у него вслед за домашние вдовьи сбережения, притом сообразно хорошей цене, да уговор была честная, равно дьявол был основательно доволен. Дошло впредь до него, ась? воспрещено нам зашвыривать эту ферму.

Правда, в ту же минуту весь повернулось по-иному. У Кассиса вкушать сын. Он женат получи Лоре Дессанж, авторше кулинарных книг, да у них частный бистро на Анже — «Aux Délices Dessanges» [4] Видала его раза два, сызнова рано или поздно жив был Кассис. Развязный такой, брюнет, преждевременно раздобрел, в духе равным образом его отец, правда, весь сызнова смазлив, равным образом сие знает. С первого а момента торчмя изо кожи лез, чтоб ми угодить, звал «мамуся»: подставит стул, настоит, чтоб села получи и распишись самое почетное место, кофей подаст из сахаром, со сливками, «как здоровье» спросит, вьется вокруг, согласно правилам вьюн, стоймя главный ото него кругом. Кассис во приманка шестьдесят со гаком, одутлый ото ранее одолевшего его тромбоза, аюшки? далее равным образом сведет его на могилу, посматривал сверху сынка вместе с нескрываемой гордостью. Мой сынок. Вон экий красавец. Не племяш у тебя, а золото, вишь какой-нибудь заботливый.

Кассис назвал сына Янник на целомудрие нашего отца, же ото сего племяшок ми родней далеко не стал. Во ми с матери нелюбовь ко всяким условностям, ко игре бери родственных чувствах. Не люблю, в некоторых случаях перед меня дотрагиваются, невыгодный люблю приторных улыбок. Родная ихор чтобы меня никак не обязательство душевной близости. Как равно та кровь, пролитая, тайна, которую ты да я трое столько полет храним.

Этого предать забвению нельзя, моя особа неграмотный забыла. Помню отдельный миг, хоть бы оставшиеся постарались уничтожить изо памяти. Кассис — чистя клозеты во парижском баре. Ренетт — работая билетершей во порнокиношке для Пигаль и, что блудная собачонка, прибиваясь так для одной, так ко другой породы штанине. Так возлюбленная когда-то гонялась вслед помадой, ради шелковыми чулочками. Дома была Королева урожая, лапочка такая, первая раскрасавица получай всю деревню. На Монмартре совершенно нежный пол возьми одно лицо. Бедная Ренетт.

Знаю, что такое? у вам во голове. Вам хочется, чтоб ваш покорнейший слуга рассказывала дальше, отнюдь не тормозила. Только та давняя история, единственной блесткой посверкивающая получи и распишись моем потрепанном знамени, вы равно интересна. Вам никак не терпится вызнать оборона Томаса Лейбница. Чтоб прояснить, разложить в области полочкам, разместить точки. Но неграмотный так-то сие просто. Как да во альбоме моей матери, странички у меня безвыгодный мечены. Начала нет, а результат неграмотный усердствовать красив, что заслуженный граница юбки. Но автор старушка женщина, — добро бы у нас тут, по-моему, до сей времени устаревает конец быстро. Или фон такой? Только у меня ко всему личный подход. Да равно бог не обидел лакомиться такого, почто за единый вздох безвыгодный понять. Почему моя матушка поступила так, а безграмотный иначе. И благодаря тому симпатия приближенно протяжно скрывала правду. И с какой радости мы решила растрезвонить свою историю всего лишь сейчас, равным образом благодаря тому незнакомым людям, привыкшим, почто целую живот дозволительно урезать по разворота на воскресном газетном приложении со парой фотографий, подписями для ним, цитатой изо Достоевского. Перевернул страницу — да с головы вон. Нет уж. Со мной хорош иначе. Они готовы всасывать каждое слово. Понятно, всё безвыгодный напечатают, но, убей меня бог Богом, они у меня выслушают всё накануне конца.

Я заставлю их слушать.


0.

Меня зовут Фрамбуаз Дартижан. Я родилась здесь, во деревне Ле-Лавёз сверху Луаре, не в экий мере нежели на пятнадцати километрах через Анже. В июле мне, пропекшейся равным образом пожелтевшей возьми солнце, вроде сушенный абрикос, стукнет шестьдесят пять. У меня двум дочери: Писташ, [5] возлюбленная замужем следовать банковским служащим равным образом живет во Ренне, равно Нуазетт, [6] которая на 09-м переехала во Канаду равно пишет ми единожды во полгода, а тоже два внучат, которые каждое сезон гостят у меня в ферме. Я ношу скорбь согласно мужу, умершему двадцать парение назад, подо чьей фамилией автор инкогнито равно вернулась на родную деревню, с тем вознаграждать ферму матери, сыздавна заброшенную равным образом до некоторой степени истребленную пожаром равным образом непогодой. Здесь аз многогрешный — Франсуаз Симон, la veuve Simon, [7] равным образом никому невыгодный приходит на голову скручивать меня от семьей Дартижан, уехавшей отсюдова разом по прошествии пирушка страшной истории. Не знаю, с каких щей меня потянуло сверху эту ферму, на эту деревню. Возможно, сие совершенно мое упрямство. Но эдак случилось. Здесь моя родина. Теперь годы жизни со Эрве кажутся безликим полем, в духе те по странного ровные пятна, которые когда-никогда проглядывают среди бушующего моря: момент затишья, забвения. Но Ле-Лавёз по-серьезному ваш покорнейший слуга безвыгодный забывала никогда. Ни нате минуту. Частью себя ваш покорнейший слуга во всякое время оставалась там.

Почти бадняк ушел бери то, в надежде подбавить усадьбе квартирный вид, всё-таки сие эпоха аз многогрешный жадюга нет слов флигеле со окнами в юг, затем хоть бы бы дом держалась. Пока рабочие руки чинили крышу, выкладывали ее черепицей, ваш покорнейший слуга трудилась на саду — вернее, на том, почто ото него осталось, — обрезала, подравнивала ветки, стаскивала со стволов целые охапки хищного вьюнка. Кроме апельсинов, которых возлюбленная на доме отнюдь не терпела, родимая обожала всё-таки плоды равным образом ягоды. Она да нам давала имена за названиям плодов равным образом лакомств собственного изготовления. Кассис [8] назван во почтение ее пышного лодка со смородиной, Фрамбуаз [9] — на целомудренность ее малиновой наливки, а Ренетт — во достоинство ее торта со сливами ренклод, [10] reine-claude, зеленоватыми, росшими у нас у южной стены дома, налитыми, безошибочно виноградины, истекавшими соком с осиных налетов во зените лета. Когда-то плодовых деревьев у нас было хлеще сотни — яблони, груши, сливы, сливы-венгерки, вишни, айва, неграмотный говоря уж касательно малине равным образом клубничных полях, крыжовнике, смородине. Все сие сушилось, закладывалось получай хранение, превращалось на варенье, наливки, начинки на изумительных круглых ягодно-фруктовых пирогов с pâte brisé [11] не без; crème pâtissière [12] равно миндальной массой. Моя мнемозина пропитана плодовыми ароматами, этими красками, этими названиями. Мать пестовала плоды, во вкусе любимых детей. Сады окуривались через заморозков, бери ась? тратилось наше домашнее зимнее топливо. Каждую весну земной шар вкруг стволов богато сдабривалась навозом. А в летнее время мы, чтоб отваживать птиц, привязывали ко ветвям вырезанные изо блестящей бумаги фигурки, равно они подрагивали да посверкивали получи и распишись ветру; мастерили трещотки с пустых консервных банок, развешивали их в туго натянутой проволоке, чтоб издавали зловещие, пугавшие птиц звуки; сооружали с многокрасочный бумаги ветряные мельницы, до чертиков вращавшие лопастями, — равно сад, карнавально переливаясь всеми этими побрякушками, сверкающими ленточками равно звенящими проводками, превращался на истый рождественский празднество в центре лета.

Всем деревьям матушка давала имена.

Belle Yvonne [13] — приблизительно называла возлюбленная грушу вместе с корявым стволом. Rose d"Aquitaine. Beurre de roi Henri. [14] Произносила их имена благоговейно, почитай на правах заклинание. Было непонятно, ведь ли ми говорит, ведь ли себя лещадь нос. «Конферанс. Вильямс. Ghislaine de Penthièvre».

Сок сладостный.

Сейчас деревьев на саду осталось дешевле двадцати; правда, ми сего основательно хватает. Моя кисло-сладкая вишневая настойка после этого оторванно ценится, только ми капельку совестно, что такое? пишущий эти строки безвыгодный помню, вроде эту вишню зовут. Секрет на том, чтоб отказываться косточки. Накладываешь слоями вишню равным образом лактоза на стеклянную банку из широким горлом, кажинный прослойка чуть-чуть поливаешь чистым спиртом — полегче лишь вишневкой, и так позволяется равным образом водкой, а так равно арманьяком, — равным образом что-то около до самого половины банки. Сверху до этих пор единожды спиртом — равно ждешь. Раз во месяцок несильно поворачиваешь банку, чтоб растекался скопившийся сахар. Через три лета метиловый спирт равно как надлежит проберет вишни, пропитается густокрасным соком, проникнет давно самой косточки, поперед самого сердцевинного ядрышка, достанет забористым, тая во себя непоколебимый благовоние прошедшей осени. Разливай во маленькие стаканы, ложечку опусти, чтоб вишенку вылавливать, задержи умереть и безвыгодный встать рту, непостоянно размягченный порождение далеко не растворится перед языком. Легонько надави зубом косточку, чтоб брызнул с нее затаившийся в середке непоколебимый нектар, равным образом погоди, неграмотный проглатывай ягоду, перекатывай вот рту, просто кончиком языка туда-сюда, по образу бусину четок. И вспоминай, в некоторых случаях буква морель вызрела, ведь самое лето, ту самую жаркую бабье лето из обилием осиных гнезд, при случае через зноя пересох колодец, ведь время, ушедшее, утраченное равным образом опять-таки обретенное во твердой сердцевине плода.

Вижу, вижу. Вам невыгодный терпится, чтоб ваш покорнейший слуга перешла ко сути. Но равным образом сие с гонором неграмотный меньше, нежели целое остальное: равно как раззвонить равным образом равно как долгий довольно рассказ. Я ждала полсотни пятью лет, раньше нежели решилась начать, что-то около уже пока что дозвольте ми определяться объединение собственному разумению.

Возвращаясь отступать во Ле-Лавёз, автор была под уверена, который ни одна живая ретивое нынче меня отнюдь не узнает. И расхаживала в области деревне открыто, инда крошечку нарочито. Если кто именно меня узнал, разве кому посчастливилось высмотреть нет слов ми подобие из матерью, черт не без; ним за единый вздох безвыездно да откроется. Хотелось ясности со самого начала.

Каждый табель аз многогрешный ходила возьми Луару, садилась возьми плоские камни, идеже в своё время наш брат со Кассисом ловили линя. Вставала в пень у Наблюдательного Пункта. Теперь сейчас недостает иных изо Стоячих Камней, же все еще сохранились крюки, держи которые ты да я вешали свою добычу, венки со лентами; гораздо повесили голову Матерой, при случае в конечном счете та была поймана.

Я зашла на табачную лавку Брассо — в настоящее время на ней хозяйничает его сын, же старичишка всё-таки снова жив, мнение хмурый, злой, незамутненный; зашла во кафе-бар Рафаэля, бери почту, идеже почтмейстером днесь Жинетт Уриа. Сходила даже если ко памятнику жертвам войны. По одну сторону тама имена восемнадцати солдат, погибших получай войне, свыше высечено: «Morts pour la patrie». [15] Увидела, что-нибудь название мои отца затерто равно в лоне «Дариус Ж.» равным образом «Фенуй Ж.-П.» образовалось пространство. По другую сторону медная лист от взяв десять раз именами больше крупно. Эти декламировать было незачем; их ваш покорнейший слуга знала наизусть. Но участие моя персона проявила, зная, зачем неотменно кто-нибудь возьмется извещать ми эту историю, возможно, инда покажет в таком случае поле у западной стены церкви Святого Бенедикта, расскажет, аюшки? произвольный годик в этом месте служат индивидуальный молитва во их память, а со ступеней мемориала зачитывают их имена, возлагают цветы. Все думала, вынесу ваш покорнейший слуга сие иначе нет. Поймут ли они что-нибудь объединение моему лицу.

Мартэн Дюпрэ, Жан-Мари Дюпрэ, Колетт Годэн, Филюша Уриа, Анри Лемэтр, Жюльен Ланисан, Артюр Лекос, Аньез Пети, Франсуа Рамондэн, Огюст Трюриан. Многие единаче помнят. Многие — те а имена, те но лица. Семьи как прежде в этом месте живут, да Уриа, да Ланисаны, да Рамондэны, равно Дюпрэ. И после шестьдесят парение они совершенно до сего поры помнят; молодые, в качестве кого водится, впитали отвращение из молоком.

Некоторый внимание возник да ко мне. Некоторое любопытство. Тот самый дом, заброшенный, от тех пор в качестве кого его покинула та самая, буква Дартижан. «Точно малограмотный знаю, мадам, да благодетель мой… моего дядя…» Всем привлекательно было узнать, зачем мы польстилась держи настоящий дом. Он торчал после этого бельмом у всех получи глазу; проклятое место. Все до этих пор сохранившиеся деревья сейчас отчасти сгнили, оплетенные омелой, пораженные паршой. Колодец забетонировали, забив камнями равным образом галькой. Но автор этих строк помнила ферму ухоженной, цветущей, не без; налаженным хозяйством: лошади, козы, куры, кролики. И тешила себя мыслью, что, может, дикие животные, забредавшие получи и распишись полночный край, — их потомки; и, случалось, замечала получай темных шкурках белые пятна.

Удовлетворяя любопытство местных жителей, ваш покорный слуга выдумала историю оборона свое фермерское чистота во Бретани. Сказала, что такое? земной шар на этом месте дешевая. Говорила робко, в духе бы оправдываясь. Некоторые старухня покато поглядывали: видно, решили, в чем дело? племхоз навек должна удерживаться у них чаятельно мемориала. Я одевалась во черное равно убирала шерсть перед платок. Напомню, почто планирование ми поуже было немало.

И до этого времени а приняли меня в отдалении никак не сразу. Народ со мной был вежлив, же неграмотный наиболее приветлив, а эдак что пишущий эти строки в соответствии с природе никак не больно общительна — матерь звала меня дикаркой, — приблизительно оно весь равно текло. В костел моя персона отнюдь не ходила. Понимала, равно как в сие посмотрят, а забаррикадировать себя безграмотный могла. Возможно, с гордости либо — либо изо того но своенравия, которое толкнуло мою мамка наречь нас во почет плодов, а неграмотный на гордость церковных святых. Только выше- гостиный двор равно способствовал моему сближению из местными.

Началось не без; магазина, даже если чуяла я, который сим деяние неграмотный ограничится. Прошло двушничек лета вместе с мои переезда, равно финансы Эрве под закончились. Теперь жильё имел обитаемый вид, хотя грунт оставалась почти что отнюдь не использованной — десяток деревьев, куцый огород, двум тощие козы, крошку кур да уток, во равным образом всегда хозяйство. Понятно, что-нибудь вырученная сумма через владенья отсюда следует никак не вдруг. Я стала печечка равно предавать сладкие фабрикаты — бриоши, pain d"épices [16] местного образца, а да кое-какие с бретонских изделий моей матери, третий полюс crêpes dentelle, [17] торты от фруктами равно много sablés, [18] разного печенья, ореховых хлебцев, коричных хрустиков. Сперва продавала приманка фабрикаты вследствие местную булочную, а там напрямую с дома, понемногу добавляя нечто равным образом еще: яйца, козий сыр, фруктовые наливки равно вино. На выручку обзавелась свиньями, кроликами, единаче прикупила коз. Я использовала старые рецепты матери на основном соответственно памяти, так времена ото времени весь а заглядывала во альбом.

Странные шутки играет вместе с нами память. О кулинарном искусстве моей матери во Ле-Лавёз совершенно сделано так сказать позабыли. Кое-кто с стариков пусть даже утверждал, в чем дело? я, мол, абсолютно другое дело, что, мол, прежняя собственница была грубительница равным образом неряха. И дома-то у нее была вонища, да детишки ходили веки вечные грязные, босые. Слава Богу, убралась буква фамилия изо здешних мест. Я усмехалась для себя, так молчала. А что-то бы мы могла им сказать? Что мамка полы натирала отдельный день, заставляла нас в родных местах разгуливать на войлочных шлепанцах, чтоб малограмотный поиспортить пол? Что у нее на ящиках ради окнами цвело полным-полна цветов? Что симпатия равно нас скребла, по образу свою лестницу, вместе с пирушка но неистовостью, фланелькой охаживала мордашки, с паузами глаза, в качестве кого у китайчат, чуток далеко не сдирая кожу по крови?

Тут симпатия оставила соответственно себя дурную память. Даже книжку в одно красота время сочинили. Не книжку, правда, брошюрку на полсотни страниц вместе с несколькими фотографиями — возьми одной памятник, в новый костел Святого благословенная равно крупным планом та самая злополучная западная стена. Нас троих только мимолетно упоминают, даже если имен малограмотный названо. Ну да знаменитость Богу. Бледный фотокарточка матери, крупно, грива приближенно туго стянуты возьми затылке, сколько иллюминаторы — напрямик во вкусе у китайца; цедильня сердито, во ниточку, сжаты. Знакомая харя отца, такая но во альбоме, на военной форме; дьявол после этого давно ужаса юный, берданка спустя рукава висит получи и распишись плече, улыбается.

И сделано на самом конце книжки фотография, возле взгляде получи которую у меня перехватило на горле, на правах у рыбы, попавшейся для крючок. Четверо молодых парней на немецкой военной форме, трое стоят плечом ко плечу, четвертый маленечко на сторонке, сам по себе по мнению себе, во руках саксофон. У тех в свой черед инструменты — труба, военная косточка барабан, кларнет, — да взять имен нет, пишущий эти строки знаю их всех четверых. Военный объединение Ле-Лавёз образца 0942 года. Крайний с правой стороны Томас Лейбниц.

Не разом пишущий эти строки сообразила, отнюдуже они раскопали столько подробностей. Где взяли фотокарточку матери. Я-то считала, сколько у нее фотографий не вдаваясь в подробности безвыгодный было. Даже ми чуть единою довелось испытать одну, старую свадебную фотографию, для самом дне комода на спальне: парочка, одетая по-зимнему тепло, держи ступеньках церкви Святого Бенедикта. Он на широкополой шляпе, возлюбленная из распущенными волосами, на них цветок. Совсем непохожа возьми мать, улыбается натянуто, растроганно во объектив; подросток вблизи одной рукой бережно обнимает ее вслед за плечи. Я поняла: буде матка узнает, что такое? аз многогрешный видала фотографию, ми несдобровать. И дрожащими руками, охваченная какой-то необъяснимой тревогой, сунула ее поскорей обратно.

На снимок во книжке матка более похожа возьми себя, держи ту, какой, вроде ми кажется, аз многогрешный ее знала, даже если отнюдь не знала никогда, — от каменным лицом, оглянуться безвыгодный успеешь готовую заорать. И тут, увидев сверху форзаце фотографию автора книги, автор этих строк неожиданно поняла, отколь в чем дело? взялось. Лора Дессанж, журналистка, авторша кулинарных книг, короткие рыжие волосы, деланая улыбка. Жена Янника; жена брата Кассиса. Бедный дуралей Кассис. Бедный, слепец Кассис, разомлевший через гордости следовать своего удачливого отпрыска. Осмелившийся сжить со свету нас, равным образом ради… для чего? А может, спирт равно во самом деле поверил на сии басни?


0.

Я хочу, чтоб вас поняли: на нас взятие была совершенно малограмотный то, сколько ради тех, который жил на малых равно больших городах. Жизнь на Ле-Лавёз да немедленно кое-как ли поменялась из времен пирушка войны. Глядите: небольшая чингил улочек, кой-какие по старинке отнюдь не отличишь через грязных проселочных дорог, разбегаются с центрального перекрестка. В глубине — церковь, дольмен бери Place des Martyrs [19] со небольшим садиком равным образом старым фонтаном позади, опосля получай улице Мартэна равно Жан-Мари Дюпрэ — почта, мясная торговая точка Пети, «Café de la Mauvaise Réputation», [20] бар-табак из вертушкой изо фотооткрыток военного мемориала да со старым Брассо во своей качалке в крыльце, в противоречие — похоронное тотализатор из цветочным магазинчиком (снедь да успение — доходное деятельность на Ле-Лавёз), универмаг, которым все еще заправляет семейка Трюриан. К счастью, правда, в настоящий момент — новожен парень, внук, дьявол всего лишь новобрачный семо приехал. Старый, накрашенный желтой краской почтовый ящик.

Позади главной улицы течет Луара, плавная, бурая, правильно змея, греющаяся получай солнце, широкая, на правах поле; сфера покрыта неровными лоскутами островов да песчаных отмелей, да туристам, проплывающим объединение реке мимо нас во Анже, симпатия к тому идет гладкой, в точности проезжая дорога. Мы, конечно, иного мнения. Островки целое минута во движении, наравне перекати-поле. То равно обязанности подталкиваемые внизу темным течением, они в таком случае погружаются, ведь всплывают, что медлительные желтые киты, оставляя следовать с лица небольшие водовороты, в корне безобидные на тех, кто именно во лодке, хотя ненавистно опасные на пловцов, — перед сглаженной поверхностью бродят безжалостные прибойные токи, затягивают беспечного получи и распишись дно, душат незаметно, беззвучно. В Луаре все еще присущий рыба: линь, щука, угорь; вскормленные сточными водами равно гнилью, скапливающейся на верхнем течении, они вымахивают перед неимоверных размеров. Почти каждый сутки для реке видны лодки, да половину улова рыбаки выбрасывают.

У старого мола имеет смысл сарайчик Поля Уриа, отонудуже спирт торгует наживкой да рыболовными снастями; оттеда рукой ценз по места, идеже автор сих строк во дни оны ловили рыбу, он, Кассис да я, да идеже получи Жаннетт Годэн напала водяная змея. Старый кабысдох Поля лежит у его ног не без; устрашающим видом, равно как равным образом та бурая дворняга на те прежние годы, а самовольно дьявол безвыгодный сводит глаза из реки — забросил удочку, как бы якобы надеется несколько поймать.

Интересно, помнит ли он. Иногда моя особа замечаю, сколько некто возьми меня смотрит — Поль одинокий с постоянных моих клиентов, — равно ми пусть даже кажется, сколько узнал. Понятно, возлюбленный постарел. Как автор сих строк все. Круглое, что луна, лик почернело, помрачнело, избито складками. Поникшие усы стали цвета жеваного табака. Изо рта торчит носок сигареты. Говорит одиночно — возлюбленный постоянно был малоразговорчивый, — же посматривает; сапфирный беретка туго натянут возьми голову, шары грустные, как бы у собаки. Он любит мои блинчики да муж сидр. Может, в силу того что равно молчит, ни плошки малограмотный скажет. Выяснять связи спирт да между тем далеко не любил.


0.

Только погодя фошка годы за приезда аз многогрешный открыла свою crêperie. [21] К тому моменту у меня поднабралось деньжат, появилась клиентура, меня приняли. Я наняла парня подвизаться нате ферме — малограмотный с здешних, изо Курлэ, — равно снова девушку Лиз на пособничество в области хозяйству. Начала из пяти столиков — с открытыми глазами задумала похерачить со маленького кафе, чтоб неграмотный очень высовываться, — да бойко мое предприятие выросло вдвое, ей-ей еще, если бы безвременье позволяла, пизда кафушка моя особа устраивала terrasse. [22] Ничего особенного. Меню ограничивалось гречневыми блинчиками со всевозможными начинками, одним обязательным жарким равным образом несколькими десертами. Причем вместе с готовкой управлялась автор этих строк сама, а Лиз обслуживала посетителей. Я назвала свое кафе-бар «Сrêре Framboise» [23] по части названию фирменного блюда — сладких блинчиков со малиновой coulis [24] да моим домашним малиновым ликером — равным образом во душе посмеивалась, представляя, почто бы со ними всеми сделалось, неравно б узнали. Некоторые хоть принялись именовать мое организация «Chez Framboise», [25] равным образом сие меня веселило сызнова больше.

Тогда-то мужской пол заново стали нате меня поглядывать. Ну вроде же, за местным стандартам моя особа днесь стала отроковица обеспеченная. Да равным образом на конце концов ми было тут-то итого полсотни. К тому но равно кулинарка, равным образом начальница отменная. Некоторые даже, ей-ей, стали после мной приударять, одни — мужики подходящие, для примеру Жильбер Дюпрэ иначе говоря Жан-Луи Лелассьян; правда, были да лодыри, в духе Рамбер Лекос, желавшие, чтоб их аппетитно равно нашармака кормили по конца жизни. Был средь ухажеров равно Поль, душка Поль Уриа, молчун со желто-табачными усами. Это все, конечно, к меня без остатка было исключено. Не такая моя персона дура, чтоб заложить за галстук в их удочку. Слегка подзавело, правда, а автор устояла безо особых проблем. У меня было свое дело, хутор моей матери; да сызнова воспоминания. Муж ми возле этом был бы ни для чему. Больше ваш покорнейший слуга далеко не смогла бы умалчивать свое сегодняшнее имя, равным образом ажно разве бы народонаселение деревни да простили ми мое родство, они невыгодный простили бы пятилетнего обмана. Потому автор во всем отвечала отказом, кому вежливым, кому посмелее, где-то который женихи сперва-наперво меня посчитали безутешной вдовой, в дальнейшем привередой, а после, годы спустя, больно старой.

Я живу на Ле-Лавёз вишь ужак быстро десятеро лет. В последние пятью моя персона стала призывать ко себя побывать для промежуток времени летних каникул Писташ не без; семейством. Смотрела, вроде вырастают внуки, в духе превращаются с смешных, большеглазых, нескладных карапузов на маленьких птах не без; ярким опереньем, как бы порхают во моем лугу да в соответствии с моему саду получи и распишись невидимых крылышках. Писташ — замечательная дочь. Моя тайная любава Нуазетт свыше пошла на меня: строптивая бестия, из такими а черными, как бы у меня, глазами, тип непокорный, взрывной. Я могла бы ее удержать, — наверно, хватает было одного слова, улыбки, — хотя во всяком случае далеко не удержала, может, изо страха, сколько рядом не без; ней превращусь во собственную мать. Письма Нуазетт скупые равно вежливые. Ее свадьба оказался неудачным. Работает официанткой во ночном кафе-бар во Монреале. Денег через меня безвыгодный принимает. Писташ такая, каковой могла бы стоить Ренетт: пухленькая, доверчивая, мягкая не без; детьми равным образом готовая адски их защищать, из мягкими каштановыми кудрями, со глазами зелеными, как бы орех, во целомудренность которого названа. Благодаря ей равно ее деткам вот ми оживает лучшее, в чем дело? осталось с детства.

С внуками пишущий эти строки наново научилась являться матерью, пеку им блинчики да готовлю плотные, приправленные травами яблочные колбаски. Варю им джем с инжира, зеленых помидоров, вишен равным образом сливы-венгерки. Позволяю выступать вместе с маленькими проказливыми бурыми козочками, насыщать их остатками пирогов равным образом морковкой. Мы совместно кормим кур, гладим влажные носы наших пони, собираем кроликам щавель. Я показываю внукам реку, учу отвечать для песчаным отмелям. С замирающим сердцем твержу об разных опасностях — касательно змеях, подводных корягах, водоворотах, зыбучем песке, — беру со них дисфемизм никогда, ни из-за в чем дело? вдалеке невыгодный заплывать. Вожу их вслед за реку на лес, показываю сливки грибные места, рассказываю, во вкусе отличить ложную лисичку с съедобной, учу набросать кисловатую дикую чернику посредь подлеска. Таким подобает было бытийствовать малолетство моих дочерей. Вместо сего у них был Кот-д"Армор, с годами ты да я как-то жили вместе с Эрве, — открытые ветрам берега, сосновые нить да каменные, не без; шиферными крышами домики. Я старалась, клянусь, оказываться им хорошей матерью, однако безвыездно период чувствовала, сколько по какой-то причине ми далеко не хватает. Теперь понимаю: неграмотный хватало сего дома, этой фермы, сих полей, этой сонной, отдающей затхлостью Луары у Ле-Лавёз. Вот зачем хотела бы моя персона интересах них. А со своими внуками моя персона введение совершенно со самого начала. Балуя их, моя персона тешила себя.

Мне так и подмывает думать, зачем равным образом стрефил моя присутствие такого склада внутренние резервы поступала бы в такой мере же. Представляю себя ее кроткой бабушкой равно себя подле да в духе моя особа ей выговариваю: «Слушай, мать, твоя милость так-таки портишь ми детей!» — а она, упрямица, слушает да подмигивает, равным образом в настоящий момент такое ми сейчас безграмотный похоже немыслимым, по образу раньше. Хотя, наверно, моя особа придумываю: может, возлюбленная равно во самом деле была такой, каковой ваш покорнейший слуга ее помню, — непроницаемой, угрюмой, равно держи меня поглядывала колюче, от тайной досадой.

Она вовек безграмотный видала своих внуков, ажно безграмотный знала касательно их существовании. Я сказала Эрве, сколько мои родаки умерли, а во подробности спирт в жизни не малограмотный вдавался. Отец его был рыбак, матка — маленькая, похожая в куропатку толстуха — торговала рыбой бери рынке. Я натянула их всех получай себя, наравне одолженное получи и распишись период одеяло, понимая, аюшки? во сам великолепный с утра до ночи придется скопытить равным образом стынуть снова. Хороший был мужичишко Эрве, спокойный, сверх острых углов, об него никак не порежешься. Я его любила, никак не жгуче, невыгодный отчаянно, в духе Томаса, же во всяком случае любила.

В 0975-м Эрве умер — его убило молнией, от случая к случаю они вместе с отцом отправились нате вылавливание угрей, — ко моему горю пристал наскок неизбежности, кое-что сходно облегчению. Да, ми из мужем жилось неплохо. Но мое профессия — моя век — невыгодный остановилось вовсе. Через один вместе с половиной лета мы вернулась на Ле-Лавёз не без; чувством, так сказать просыпаюсь впоследствии долгого тяжкого сна.

Вам может заболевать странным, зачем автор столько полет тянула, невыгодный заглядывала на кипсек матери. Это было единственное, ась? влетело ми на наследство, — безвыгодный считая перигёрского трюфеля, — да, планирование пяток аз многогрешный на него около безграмотный заглядывала. Я, понятно, многие рецепты помнила наизусть, да заскакивать на них безвыгодный было нужды, да по сию пору же. Я даже если невыгодный была получи оглашении завещания. Я ажно невыгодный знаю, какого пунктуально числа мамаша умерла, хоть бы определённо скажу, идеже — на доме с целью престарелых на Витре, называется «La Gautraye», — ото ковчег желудка. Она да похоронена после же, получай местном кладбище; правда, ваш покорнейший слуга ездила тама итого однажды. Ее могилка у самой дальней стены, неподалёку из мусорными контейнерами. Надпись «Мирабель ДАРТИЖАН» да даты. С легким изумлением аз многогрешный отметила, в чем дело? матушка врала нам про своих лет.

По правде говоря, моя персона да самочки неграмотный знаю, аюшки? то-то и есть толкнуло меня начать после ее альбом. Это сотворилось во суп лето, равно как автор приехала во Ле-Лавёз со временем смерти Эрве. Стояла засуха, да Луара осела, наверно, получи и распишись пару метров вверх обычного, оскалившись до берегам безобразными, пунктуально гнилые зубы, ссохшимися выступами. Выбеленные солнцем бледно-желтые, корявые истоки деревьев протянулись для воде, равным образом будущее страны играли середь них нате песчаной отмели, шлепая разувшись в области грязным темным лужам, вороша палками различающиеся мусор, рожаемый течением. Вплоть поперед этой поры пишущий эти строки избегала хвататься следовать кипсек изо чувства непонятной вины, как бы подглядываю равно будто бы источник негаданность войдет да застанет меня на миг раскрытия ее странных тайн. Честно говоря, ми безвыгодный нужны были ее тайны. Это наравне входишь заполночь во комнату, идеже твои отец с матерью занимаются любовью. Какой-то естественный звук говорил ми «не смей», равным образом приходится было покрыть расстояние червон лет, чтоб моя особа поняла: неграмотный баритон матери — муж собственный.

Как автор уж сказала, многое с ее записей ваш покорнейший слуга понимать отнюдь не могла.

Язык многих записей — черт знает что ото итальянского, да вместе с трудом произносимое — ваш покорнейший слуга видела впервинку равно затем нескольких неудачных попыток разобрать вынуждена была сдаться. С рецептами на синих иначе лиловых чернилах до этого времени обстояло нормально, же ее безумные каракули, стишки, рисунки, пометки рядом были неприкрыто лишены всякого смысла, неважнецкий последовательности во них автор этих строк приметить никак не смогла.

Сегодня видала Гийома Рамондэна. С новой деревянной ногой. Смеялся, когда-когда получи и распишись него выпучилась Р.-К. Она спросила «не больно?», дьявол сказал, что такое? счастливчик. Папаша чакчуры тачает. Так ныне заместо испарения нужен сумме сам башмак, ха-ха, равным образом чтоб вальсировать, красавица, в что другой перемещение появляться далеко не придется. Интересно, что за сверху личина там, во подколотой штанине, его обрубок. Думаю, во вкусе недопеченный пудинг, скрученный бечевкой. Кусаю губы, чтоб далеко не расхохотаться.

Приписано ахти незначительно по-над рецептом сливочного пудинга. Мне через таких коротких баек равно ото сего юмора делается безграмотный соответственно себе.

В другом месте мамка говорит по отношению деревьях так, точно бы сие люди: «Провела всю найт около от Belle Yvonne; возлюбленная абсолютно расхворалась ото холода». Между тем имена собственных детей у матери только ась? не завсегда появляются во сокращенном виде — Р.-К, Касс, Фра., — об отце а возлюбленная суммарно отнюдь не вспоминает. Никогда. Долго автор этих строк ломала голову: почему. Правда, у меня неграмотный получалось разобрать, аюшки? написано во других местах, тайных. Мой батюшка — около всей малости, что такое? пишущий эти строки слыхала касательно нем, — во вкусе бы равным образом неграмотный существовал.


0.

И тогда возникла сия хроника со статьей. Сама я, как бы ваш брат понимаете, ее невыгодный читала; возлюбленная появилась во одном с журналов, идеже насчёт еде пишут как бы относительно модном развлечении — «В этом сезоне, милочка, весь едят кускус, сие просто-таки de rigueur» . [26] А с целью меня провизия — сие пища, яблочный спас чувств, кропотливо создаваемая быстролетность, — кажется фейерверка, сочинение основательный, только отнюдь не требующий серьезного отношения. Нет, лишь невыгодный искусство, бог упаси: со одного конца вошло, путем непохожий вышло. Словом, появилась во одинокий превосходный праздник пункт на одном с сих модных журнальчиков. «Путешествия соответственно Луаре», как бы что-то того; славящиеся своей кухней рестораны получи пути для побережью. Я да его самого запомнила: костлявый такой, низенький, со лицом на салфетке возит солонку равно перечницу, нате коленке во блокнотик строчит. Отведал моей paёlla antfflaise, [27] запил моим cidre bouché [28] да завершил стаканчиком liqueur framboise [29] напоследок.

Закидал меня вопросами касательно рецептов, пожелал обозреть кухню равно сад, восхищался, нет-нет да и показала ему особенный погреб, идеже у меня рать со terrines, [30] консервированными плодами да душистыми маслами — ореховым, розмариновым, трюфельным — равно всякими ароматическими уксусами: малиновым, лавандовым, яблочным. Спросил, идеже аз многогрешный обучалась, да аж почитай огорчился, в отдельных случаях ваш покорнейший слуга рассмеялась на ответ.

Может, ваш покорнейший слуга болтала чрезмерно много. Но, знаете ли, приятно было. Давала ему того попробовать, сего. Ломтик rillettes, [31] единаче кусочек своей saucisson sec. [32] Дала промочить горло своей грушовки, пирушка самой poiré, [33] что-нибудь матушка естественным путем делала на октябре изо груш-падалиц, нет-нет да и они сейчас начинали колобродить в жаркой земле равным образом были перед таковский степени облеплены осами, который приходилось захватывать их деревянными щипцами. Показала одинокий ми матерью трюфель, крепко впечатанный на масло, во вкусе толкун на янтарь, веселилась близ виде его выпученных с изумления глаз.

— Вы представляете, как много имеет смысл буква штука? — спросил он.

Что говорить, его чуткость тешило ми самолюбие. Может, сие ото одиночества; без затей обрадовалась случаю побалакать со сим малым, во всяком случае возлюбленный говорил со мной возьми понятном языке, сумел, отведав terrine, дать название травы, какие тама вошли, назвал меня сокровищем во этой глуши, сказал, что-нибудь со моей стороны прозябать во ней преступление. Возможно, ваш покорнейший слуга чуточку размечталась. Надо было к сроку соображать.

Через пару месяцев появилась статья. Кто-то ми ее занес, вырвав изо журнала. С фотографией моей crêperie равно парочкой других снимков.

«Тот, кто именно едет во Анже на поисках истинной пищи с целью гурманов, был в силах бы прямиком обратиться на высокопрестижный кухмистерская „Aux Délices Dessanges“. Но на этом случае спирт несомненно упустит одну с самых восхитительных моих находок на путешествии сообразно Луаре…»

Я увлеченно припоминала, безграмотный говорила ли пишущий эти строки ему ради Янника.

«За непритязательным фасадом обычного сельского домика прячется истинное кулинарное чудо…»

Дальше шла всякая нелепость касаясь «деревенских традиций, на которые вдохнул новую бытье зиждительный умница этой женщины».

Жадно, вместе с нарастающим страхом моя персона скользила взглядом до странице на предчувствии неизбежного. Одно замечание имени «Дартижан» — равным образом совершенно мои старания да протоколы полетят во тартарары.

Вам может показаться, зачем автор преувеличиваю. Ничуть. В Ле-Лавёз накануне этих пор помнят войну. Остались такие, который равно до оный праздник невыгодный общается корешок из другом. Дениз Муриак со Люсиль Дюпрэ, Жан-Мари Бонэ со Коленом Брассо. Вспомним, вроде пару парение отдавать сверху чердаке обнаружили оказавшуюся немного погодя уединенно старуху. Родители на 0945-м посадили нате предохранитель собственную дочь, обнаружив, почто симпатия якшалась со фашистами. Ей было шестнадцать. Через полтинник лет, рано или поздно папаша к концу помер, ее извлекли оттуда, дряхлую, безумную.

Ну а в духе касаясь тех стариков — иным уж полет восемьдесят, девяносто, — которых упекли следовать военные преступления? Вот они: старые, слепые, больные, слабоумная улыбочка, отсутствующий, ни бе ни ме взгляд. Невозможно представить, что-то некогда да они были молоды. Невозможно вообразить, какие кровавые реминисценция гнездятся во сих ветхих, безграмотный соображающих черепушках. Разбей утка — предмет навек ускользнет. Всякому преступлению своя жизнь, свое оправдание.

«По странному совпадению мызница „Сгêре Framboise“ женщина Франсуаз Симон требуется родственницей владельцам „Aux Délices Dessanges“…»

У меня перехватило дыхание. Словно пылающий кусок застрял во горле, пишущий эти строки нечаянно почувствовала, в чем дело? тону, аюшки? наказание голубой нил хочется меня бери дно, языки пламени объяли глотку, лижут легкие.

«…нашей любимицы Лоры Дессанж! Удивительно, что такое? ей предварительно этих пор безвыгодный посчастливилось поразузнать секреты своей двоюродной бабки. Я, например, вестимо предпочту непритязательную соблазн „Сгёре Framboise“ любому изысканному — хотя весь но заурядному! — деликатесу Лоры».

Я перевела дыхание. Не внучатый племянник. Племянница. Разоблачение отнюдь не состоялось.


Я твердо обещала себе, в чем дело? пуще подобных глупостей никак не допущу, ни пустословие в большинстве случаев всяким кулинарным писакам. Через неделю явился от расспросами фотоснайпер с очередного парижского журнала, однако моя особа невыгодный стала не без; ним разговаривать. Приходили корреспонденция от просьбами встретиться, аз многогрешный оставляла их безо ответа. Какой-то публикатор во письме предложил опубликовать книгу рецептов. Теперь на «Сгêре Framboise» стали навещаться обитатели Анже, туристы, элегантная посетители во сияющих новеньких авто. Я десятками заворачивала их обратно. Хватит из меня моих постоянных клиентов равным образом моих десяти-пятнадцати столиков; сверх меры большую ораву ми отнюдь не вместить.

Я из всех сил старалась неграмотный растеривать присутствия духа. Отказывалась пить предварительные заказы. На тротуаре выстраивалась очередь. Пришлось набрать пока что одну официантку, же целое но непрошеных гостей мы отваживала. Даже нет-нет да и оный карлик обзорщик вернулся, чтоб уговорить, уломать меня, автор да заслушаться его никак не стала. Нет, невыгодный позволю проэксплуатировать мои рецепты во его колонке. Нет, ни насчёт кой книге далеко не может присутствовать равным образом речи. Никаких снимков. «Сгêре Framboise» останется, вроде прежде, сельским кафе.

Я знала: буде сумею промариноваться хватит за глаза долго, они через меня отстанут. Но непоправимое ранее случилось. Теперь Лора со Янником узнали, идеже меня найти.

Должно быть, им сказал Кассис. Он поселился на квартирке подле ото центра Анже и, взять хоть корреспонденция составлять вовеки отнюдь не любил, момент ото времени ми пописывал. Все расхваливал достижения своей знаменитой невестушки равным образом расчудесного сынка. Вот затем пирушка статьи равным образом шума, тот или иной поднялся, те равно надумали закачаешься в чем дело? бы в таком случае ни из чего можно заключить меня разыскать. В качестве бесплатного приложения прихватили со на вывеску Кассиса. Вероятно, рассчитывали, почто да мы от тобой вместе с ним, увидевшись погодя столько лет, что ни говори расчувствуемся, так так например ставни ревматика Кассиса да слезились по-стариковски жалобно, мои упрямо оставались сухими. В нем с синь порох малограмотный осталось с того старшего брата, со которым столько было связано; возлюбленный раздобрел, памятные внешность расплылись, лик утратило прошлое выражение, нюхалка побагровел, щеки, равно как растрескавшейся глазурью, покрылись изломанной сеткой сосудов, лыба подрагивала. Прежнее — когда-когда во моих восторженных глазах моего старший брательничек был герой, умевший по сию пору получай свете, он горазд вторгнуться возьми самое высокое дерево, драться не без; дикими пчелами, с целью отломать их мед, переехать Луару напротив равно на самом широком месте — уступило район легкому ностальгическому, отнюдь не сверх легкой жалости чувству. Что поделаешь, столько полет прошло. Толстяк на дверях был ми нынче заграничный человек.

Сперва они вели себя прилично. Ни в рассуждении нежели никак не расспрашивали. Проявляли заботу об мне, одинокой женщине, дарили подарки: кашеварный комбайн, — изумившись, что такое? у меня вплоть до этих пор нет; зимнее пальто, радиоприемник, предложили куда-нибудь свозить. Однажды аж пригласили на собственный кафешантан — громадный, на правах амбар, столики подо стукко не без; клетчатыми скатертями, неоновые надписи; высушенные морские звезды равным образом выразительно раскрашенные пластиковые крабы, да всё-таки сие во рыбацких сетях, развешанных до стенам. Я черт знает что растерянно вставила касаясь всей этой обстановки.

— Конечно, мамуся, это, что такое? называется, китч, — учтиво пояснила Лора, похлопывая меня согласно руке. — Вам, понятно, сие отнюдь не чрезвычайно до вкусу, так поверьте, во Париже сие адски модно.

Она улыбнулась, выставив близкие зубы. Они у нее архи белые, ужас крупные, а волосоньки — цвета свежей паприки. Они от Янником неоднократно касались рукой дружок дружки равным образом целовались получи людях. Признаюсь, ми было хоть недавно неловко. Еда у них… ну, скажем, современная. Тут пишущий эти строки им далеко не судья. Какой-то гаспачо от жиденькой заправкой, гора мелких овощей, вырезанных розочками. Может, курчавенький намаз идеже да попадался, так во основном переросшие листья обыкновенного, редиска равно мужской член всякими фигурками. Потом часть хека — должна сказать, кусочек неплохой, исключительно маленький, — не без; белым винным соусом шалот да листиком мяты поверху, скоморох его знает зачем. После подали кусочек торта со грушами, окаченный шоколадным соусом, осыпанный сахарной равно шоколадной стружкой. Украдкой заглянув во меню, пишущий эти строки обнаружила дальше сплошное самовосхваление, на правах например: «пралине с леденцов-ассорти получи аппетитнейшем, тончайшем, на правах вафля, слое теста, из густым слоем темного шоколада по мнению краю равным образом не без; пикантным абрикосовым соусом». Я было решила, предлогом сие немудрено бородатый флорентин, только то, что-то принесли, оказалось размером малограмотный более пятифранковой монетки. Можно подумать, Муля с заранее обдуманным намерением снес сие нет слов от крыша мира сверху землю, чтоб полюбопытствовать, во вкусе они тогда его распишут. Но цены! Раз во высшая отметка желаннее мой самого дорогого меню, равным образом сие далеко не считая вина. Я, понятно, отнюдь не платила. Но основы подозревать, в чем дело? вслед за однако сие внезапное ухаживание мне, ноне невразумительно как, же вносить плату придется.

И в качестве кого на воду глядела. Через двуха месяца грянуло бульон предложение. Тысяча франков, разве мы выдам им прием своей paёlla antillaise да позволю аннексировать ее во их меню. Paёlla antillaise Мамуси Фрамбуаз — что-то около ее обозвал Жюль Лемаршан на июльском номере журнала «Hôte & Cuisine» вслед за 0991 год. Сначала мы решила, в чем дело? сие шутка. «Своеобразное смесь свежих морепродуктов во изысканном сочетании вместе с зелеными бананами, ананасом, мускателем равным образом шафрановым рисом». Я расхохоталась. Неужто им своих рецептов мало?

— Не смейся, мамуся! — примерно нелюбезно оборвал меня Янник, наставив в меня символически ли безвыгодный впритычку близкие черные глаза. — Уверяю, да мы со тобой не без; Лорой будем тебе беда признательны. — Он не скупясь улыбнулся в поголовно рот. — Ну же, малограмотный скромничай, мамуся!

Это «мамуся» вломак меня резануло. Лора голой прохладной рукой обвила мои плечи:

— Я позабочусь, воеже совершенно знали, аюшки? данный совет — ваш!

Я уступила. Вообще-то ваш покорнейший слуга отнюдь не напротив члениться своими рецептами; во конце концов, равным образом в такой мере сейчас раздала полно жителям Ле-Лавёз. Пусть берут paёlla antillaise безвозмездно, равным образом снова кое-что, буде приблизительно хочется, же со условием, в чем дело? дрянной «Мамуси Фрамбуаз» во разблюдник никак не упомянут. Я оставляла себя лазейку. Нельзя было больно засвечиваться.

Они стремительно, примерно невыгодный споря, согласились возьми мои условия, хотя после три недели путь «Раёllа antillaise Мамуси Фрамбуаз» появился во «Hôte & Cuisine» во сопровождении фонтанирующей статейки Лоры Дессанж. «Надеюсь, на ближайшем будущем смогу порадовать вам новыми рецептами сельской кухни Мамуси Фрамбуаз, — обнадеживала возлюбленная читателей. — А временно ваша милость сможете дать оценку их по части достоинству во „Аux Délices Dessanges“, рю дескать Ромарэн, Анже».

Видно, малограмотный ожидали, почто оттиск попадется ми получи глаза. А может, малограмотный приняли мои болтовня всерьез. Когда моя особа их уличила, принялись извиняться, вроде дети, застигнутые врасплох. Уверяли, что-то мое парфе имеет ошеломляющий счастье равно аюшки? недурственно бы взвинтить на их разблюдник отдельную рубрику изделий Мамуси Фрамбуаз, подсоединить мои couscous a la provencale, [34] cassoulet trois haricots, [35] а тоже «Знаменитые Мамусины блинчики».

— Видишь ли, мамуся, — победно заявил Янник. — Вся красота на том, ась? через тебя целиком сносно невыгодный требуется. Будь хозяйка собой. Какая есть.

— Я бы могла организовывать на журнале колонку, — добавила Лора. — Скажем, «Советы Мамуси Фрамбуаз». Разумеется, вас вносить сносно неграмотный придется. Я сие сделаю следовать вас.

И одарила меня улыбкой, якобы моя особа сикалка равно меня сим проймешь.

Снова они притащили вместе с с лица Кассиса, да оный равным образом однако скалился, правда, серия сконфуженно, что бы отнюдь не очень чувствуя себя на своей тарелке.

— Ведь моя персона вы предупредила, — аз многогрешный весть старалась балакать спокойно, ради крик безграмотный дрожал. — Я но сказала сразу. Не должно ми этого. Не хочу на этом во всем участвовать.

Кассис стесненно взглянул держи меня равным образом молящим тоном произнес:

— Так чай сие в такой мере нужно моему мальчику. Только подумай, какая сие для того него реклама!

Янник, кашлянув, аллегро вставил:

— Отец имеет на виду, что-то ото сего нам во всех отношениях короче выгода. Если ремесло пойдет, сможем скрутиться вовсю. Будем сбывать конфитюр Мамуси Фрамбуаз, птифур Мамуси Фрамбуаз. Ясное дело, ты, мамуся, получишь благовидный процент.

Я покачала головой:

— Вы неграмотный поняли, — произнесла моя особа отчетливо. — Мне никакая пропаганда отнюдь не нужна. Мне невыгодный нужен дрянной процент. Это до сей времени безграмотный интересах меня.

Янник от Лорой переглянулись.

— И разве ваш брат думаете, а мы вижу, ваша сестра думаете то есть так, — сказала автор этих строк резко, — что-нибудь здорово обойдетесь да кроме мой согласия, так-таки вас исключительно да нужно, ась? отчество правда фотография, ведь чисто зачем мы вы скажу. Услышу, что-нибудь до этих пор хотя бы бы единолично изо где-то называемых рецептов Мамуси Фрамбуаз появится на этом иначе говоря во каком другом журнале, немедля звоню редактору. И продаю ему по сию пору приманка рецепты. Нет, чертяка побери, отдам их ему после так!

Меня в ведь же время душили недовольство да страх, середыш до жути колотилось. Не собираться с духом уплотнять для меня, станция Мирабель Дартижан! Словом, смекнули они, ась? со мной шутки плохи. Было что ль по мнению их лицам.

Попытались было стеснительно возразить:

— Мамуся…

— Не собираться с духом прозывать меня мамусей!

— Дайте-ка пишущий эти строки из ней поговорю…

Кассис от трудом поднялся со стула. С годами симпатия как бы бы усох, всё-таки во нем легонечко побрякло, равно как опавшее суфле. Даже через слабого деятельность некто ненормально сморщился.

— Пойдем во сад.

Мы сели для поваленном дереве возле вместе с высохшим колодцем, да ми показалось, лже- Кассис получи моих глазах один раз самобытно двоится, как бы достанет совлечь маску обрюзгшего старика, равно дьявол еще раз достаточно таким, вроде прежде, полным сил, бесшабашным, безудержным.

— Зачем твоя милость так, Буаз? — сказал он. — Это по причине меня?

Я черепашьим ходом покачала головой:

— К тебе сие безвыгодный имеет отношения. К Яннику тоже. — Я мотнула головой на сторону дома. — Как видишь, моя персона сумела обусловить во распределение старую ферму.

Он повел плечами:

— Никогда никак не был в состоянии схватить на толк, с что за сие радости симпатия тебе. По мне, моя персона бы ко ней безграмотный притронулся. И немедленно со страхом думаю, во вкусе твоя милость шелковица живешь.

И спирт вот так штука для меня взглянул, пристально, пусть даже один раз слишком. Улыбнулся:

— Хотя сие бог во твоем духе. Ты, Буаз, завсегда была ее любимицей. Ты ажно сегодня стала сверху нее похожа.

Я вскинула подбородок, холодно бросила:

— Тебе отнюдь не удастся меня уболтать.

— Ну вот, твоя милость да апострофировать кого стала, в духе она. — В голосе Кассиса смешались ласка, вина, раздражение. — Буаз…

— Хоть черт знает кто принуждён оберегать видеопамять по части ней! — вскинулась я. — Я знала, с тебя сего никак не дождешься.

Он растерянно развел руками:

— Но здесь, на Ле-Лавёз…

— Никто малограмотный догадывается, кто такой я. Никто да убеждения малограмотный имеет. — Я нечаянно усмехнулась. — Сам знаешь, Кассис, старые перечницы всегда в одно лицо.

Он кивнул:

— Думаешь, «Мамуся Фрамбуаз» весь им откроет?

— Еще бы! Помолчали.

— Ты завсегда была отменной вруньей, — нетщательно бросил он. — И сие твоя милость в свой черед ото нее унаследовала. Умение скрытничать. Я во персона открытый. Он пусть даже неограниченно раскинул руки.

— Рада вслед за тебя, — холодно отозвалась я. Кассис, похоже, равно поистине приближенно считал.

— Ты славная кулинарка. Надо отказаться в пользу тебе должное. — Он взглянул помощью мое плечо получай сад, держи ветви деревьев, отяжелевшие подина тяжестью зреющих плодов. — Она была бы довольна. Если б узнала, в качестве кого твоя милость здесь управляешься. Ты весь во нее, — медленным темпом повторил Кассис, безвыгодный в качестве кого похвалу, в духе факт, от некоторой досадой, аж страхом.

— Она ми свою книгу оставила, — сказала я. — Там рецепты. Ее альбом.

Он выпучился:

— Правда? Ну да, твоя милость ж у нее была любимица.

— Не пойму, с какой радости твоя милость приближенно твердо сие твердишь, — раздосадованно сказала я. — Если у матери равно была любимица, так малограмотный я, Ренетт. Помнишь, как…

— Она самочки ми говорила, — сказал Кассис. — Сказала, что такое? изо нас троих всего твоя милость одна из мозгами, лишь твоя милость отчего-то стоишь. «В этой маленькой хитрой мерзавке раз в год по обещанию на десяток значительнее ото меня, нежели на вы двоих, с взятых». Так возлюбленная сказала.

Похоже для нее. В его словах прозвучал ее голос, видный равно острый, в духе стекло. Видно, возлюбленная для него о ту пору разозлилась и, во вкусе водится, разоралась. Лупила возлюбленная нас редко, так язычишко у нее был, господи упаси!

Кассис повел бровями.

— Да, чисто круглым счетом возлюбленная припечатала, — неслышно сказал он. — Сухо, едко, со странным выражением, как меня испытывала. Как предлогом ждала, в чем дело? моя особа получай сие скажу.

— Ну а ты?

Он пожал плечами:

— Понятно, разревелся. Мне равным образом десяти в таком разе далеко не было.

Разревелся, ясное дело. В этом сполна Кассис. С виду — храбрый, в середке гниловатый. Он систематично сбегал с дома, спал на лесу по-под открытым небом иначе говоря курень в дереве устраивал, знал, который мамаша его пальцем далеко не тронет. Втайне возлюбленная поощряла его выходки, они казались ей проявлением непокорности, своеволия. Я бы невыгодный заревела, автор бы плюнула ей во лицо.

— Скажи, Кассис, — тезис возникла внезапно, у меня аж машинально захватило дух, — мать… Не помнишь, говорила симпатия по-итальянски? Или по-португальски? На каком-нибудь другом языке?

Кассис растерянно покачал головой.

— Ты уверен? Там во альбоме…

И автор этих строк рассказала ему для страницы получи и распишись непонятном языке, тайные страницы, которые у меня не делать что-л. далеко не получалось расшифровать.

— Покажи-ка.

Мы совместно стали перевертывать альбом, Кассис переворачивал ссохшиеся желтые листки минуя особого трепета. Я отметила, что-нибудь записей пальцами спирт безвыгодный касался, так ведь да труд поглаживал фотографии, засушенные цветки, плоскости бабочек, кусочки ткани, приклеенные для страницам.

— Боже твоя милость мой, — произнес некто едва-едва слышно. — Я да никак не подозревал, аюшки? у нее может проявить себя несколько подобное. — Он поднял получай меня глаза. — А говоришь, твоя милость безвыгодный любимица.

Его пуще токмо заинтересовали рецепты. Казалось, пальцы, листая страницы, вновь обрели прежнюю ловкость.

— Tarte mirabelle aux amandes, [36] — шептал он. — Tourteau fromagé. [37] Clafoutis aux cerises rouges. [38] Я помню это, помню! — Голос его нечаянно зазвучал молодо, как бы у прежнего Кассиса. — Здесь все, — сказал симпатия тихо. — Все.

Я показала ему непонятные записи.

Кассис вгляделся испытно равно глядишь рассмеялся.

— Какой а сие итальянский! Разве твоя милость безграмотный помнишь, что-нибудь это?

Видно, чрезвычайно забавно ему показалось, симпатия напрямик трясся на хриплом хохоте. Даже уши, отвислые стариковские уши, дрожали у него, наравне поганки.

— Этот звякало зачинатель придумал. Он его звал «нелини-былини». Не помнишь? Вечно получи и распишись нем разговаривал.

Я силилась вспомнить. Мне было семь, рано или поздно симпатия погиб. Хоть черт знает что следует было остаться, говорила моя персона себе. Но осталось в такой мере мало. Все кануло на бездонную, жадную глотку пустоты. Если автор этих строк да помню отца, в таком случае исключительно моментами. Помню, в качестве кого садило разрозненно равным образом табаком его большое былое пальто. Помню иерусалимские артишоки, которые всего-навсего дьявол да любил равным образом которые однако автор сих строк должны были кушать однажды во неделю. Помню, по образу моя персона раз всадила себя на ладошку рыбачий крючок, в кругу большим равным образом указательным пальцем, помню его руки, обхватившие меня, его голос: «Не дрейфь!» Помню его физиомордия по мнению фотографиям, спокон века коричневато-желтым. Из темных глубин памяти подплывает нечто далекое. Отец, смеясь, бормочет непонятное, Кассис хохочет, моя особа хохочу, отнюдь не в полном смысле слова соображая, аюшки? тутовник смешного, стрефил сверху нынешний присест так далеко, полно далеко, нас малограмотный слышит, — видно, у нее случающийся путь главнейший боли, свой непредусмотренный праздник.

— Что-то припоминаю, — проговорила автор наконец.

И Кассис ми по сию пору объяснил. Язык перевернутых слогов, переиначенных слов, дурацкие приставки равным образом суффиксы. «Яни учохини нитъясобини» — Я хочу объяснить. «Кольтони нени заюн мукони» — Только отнюдь не знаю кому.

Удивительно, только Кассиса, похоже, таинственные журнал матери оставили равнодушным. Он малограмотный сводил глаза не без; рецептов. Остального на правах бы безвыгодный существовало. Рецепты были про него понятны, притягательны, знакомы для вкус. Я чувствовала, сколько ему безграмотный по мнению себя оттого, аюшки? пишущий эти строки рядом, ась? его пугает мое соответствие вместе с матерью.

— Вот бы Яннику в сии рецепты взглянуть, — вздохнул он.

— Не вздумай ему сказать! — отрезала я.

Я еще введение смекать, почто такое Янник. Чем в меньшей степени склифосовский знать, тем лучше. Кассис повел плечами:

— Нет, который ты! Обещаю.

И ваш покорнейший слуга ему поверила. Чем доказала, зачем окончательно безграмотный в такой мере похожа получи мать, вроде дьявол утверждал. Я поверила ему — прости, Господи! — да на первых порах ми казалось, что такое? дьявол свое подписка держит. Янник от Лорой ко ми отнюдь не совались, «Мамуся Фрамбуаз» свыше невыгодный возникала, а латона перекатилось на осень, притащившую вслед за на вывеску шушукающий круг с сухих листьев.


0.

«Янник сказал, ась? видал днесь Матерую», — пишет она.

Вернулся во весь дух на флэт со реки, ошалев с страха, бормочет что-то. Сломя голову бежал, хоть рыбу свою позабыл, ну-кась а моя особа его отчитала, зачем угробил миг зря. Глядит получи меня в такой мере понуро равным образом виновато, как бы что такое? отметить хочет, а никак не может. Может, сие у него со стыда. А закачаешься ми беспричинно нуль среди да безвыгодный шелохнется, окаменело. Сказать самую малость надо, а зачем — отнюдь не знаю. Все твердят, увидишь Матерую — жди беды, так точно у нас бед да приближенно полно. Может, в силу того что пишущий эти строки такая, какая есть.

Я малограмотный спешила вчитываться во родительский альбом. Отчасти, наверно, изо страха наткнуться получай такое, что-нибудь безвыгодный желательно бы вспоминать. Отчасти потому, сколько рассказывалось в дальнейшем сбивчиво, процессия событий перетасован с умыслом равно со знанием дела, лже- умелым карточным фокусником. Я чуть-чуть помнила оный день, тот или иной описывала мать, добро бы впоследствии спирт являлся ми кайфовый сне. Она, по малой мере да выводила старательно, а писала беспричинно мелко, что-нибудь если бы пишущий эти строки до второго пришествия засиживалась надо альбомом, у меня дословно раскалывалась голова. В этом ваш покорнейший слуга равно как пошла во нее. Отчетливо помню ее головные боли, которым многократно предшествовали, равно как выражался Кассис, «выкрутасы». Говорил, что-то по прошествии мои рождения боли у нее стали сильней. Он изо нас самый старший, поелику дьявол помнит, какая симпатия вначале была.


Под рецептом душистого сидра у матери написано:

Я единаче помню, равно как это, при случае целое светло. Когда ничто никак не раскололось. Так длилось какое-то время, нонче безвыгодный родился К. Пытаюсь вспомнить, вроде сие — ранняя молодость. Твержу себе, неграмотный требуется было уезжать. Не требуется было реверсироваться во Ле-Лавёз. Я. пытается помочь. Но прежней любви поуже нет. Теперь некто меня побаивается, немного ли что такое? позволено с меня ожидать. Ему. Детям. Нет заедки во страдании, сколько бы ни говорили люди. Оно подо следствие съедает все. Я. далеко не уходит вследствие детей. Я должна взяться ему благодарна. Вполне был в состоянии бы уйти, миздрюшка бы его неграмотный осудил. Ведь возлюбленный выходец с сих мест.

Она в жизнь не равно никому безвыгодный жаловалась, терпела свою боль, в эту пору хватало сил, попозже отлеживалась у себя во комнате вслед закрытыми ставнями, а ты да я постоянно на доме ступали тихо, крадучись, на правах кошки. Примерно раз в год по обещанию на полгода получи нее обрушивался попросту вредный приступ, позже что такое? матка неграмотный могла пописать малость дней. Однажды, в отдельных случаях автор этих строк пока что была совершенно кроха, она, ступая с колодца ко дому, потеряла понимание равно рухнула лицом вниз стойком в ведро, жавель выплеснулась получи пересохшую дорожку, соломенная бриль съехала набок, жевало открыт, остекленевший взгляд. Я одна собирала во огороде зелень. Сперва ваш покорный слуга решила, который стрефил умерла. Она лежала далеко не двигаясь, зевало зиял черной дырой для обтянутом желтой кожей лице. Шарики зрачков застыли. Я поставила корзинку равным образом медленно-медленно пошла для ней.

Я шла, слабо спотыкаясь. Дорожка вот так штука уплывала из-под ног, предлогом ваш покорный слуга нацепила чужие очки. Мать лежала получай боку. Одна ножища откинута во сторону, черная баскина несильно задралась, приоткрыв ногу во носке равным образом ботинке. Рот скопидомно раскрыт. Я малограмотный чувствовала ни малейшей тревоги.

Она умерла, сказала моя персона себе. И внахлест от этой мыслью явилось странное да до экой степени мощное чувство, который для секунда моя особа растерялась. Яркий да стремительный, по образу цепь кометы, удовольствие обжег по-под мышками, перевернулся во животе, в качестве кого блиночек бери сковородке. Ужас, горе, тревога — их на себя я, получи удивление, отнюдь не испытывала. Вместо сего на голове горячо полыхнуло злорадным фейерверком. Я бессмысленно смотрела получи и распишись распростертое пикния матери со облегчением, надеждой да отвратительной, гнусной радостью.


Тот сладкий до неприятного сок…
Внутри, во вкусе лед,
что камень.

Вижу, вижу. Я да далеко не надеюсь, почто вас поймете в таком случае мое состояние. Мне самой наверное оно чудовищным, рано или поздно ваш покорный слуга вспоминаю, равно ваш покорный слуга спрашиваю себя, безграмотный на очереди ли сие искажение истины памяти. Конечно, ваш покорный слуга тогда, скоренько всего, испытала шок. От шока не без; человеком происходит вещь необъяснимое. Особенно не без; детьми. В первую ряд из детьми, не без; зашоренными детьми, со варварами во душе, какими пишущий сии строки были тогда. В своем замкнутом, безумном мирке в ряду Наблюдательным Пунктом равным образом рекой, идеже Стоячие Камни высились дозором надо нашими тайными обрядами. Но моя персона всерьёз испытывала радость.

Я стояла надо матерью. Мертвые глазищи смотрели бери меня отнюдь не мигая. Я раздумывала, безвыгодный скрыть ли их. Было черт знает что пугающее на этом округло-рыбьем взгляде, как бы у Матерой на оный день, от случая к случаю мы напоследках прибила ее ко столбу. На губах поблескивала ниточкой слюна. Я придвинулась ближе.

Ее власть дернулась, ухватила меня после лодыжку. Не мертвая, нет; выжидает, глазищи горят зло, осмысленно. Губы несоответственно напряглись, возникли слова, четкие равно ясные, в качестве кого стекло. Я зажмурилась, чтоб далеко не закричать.

— Слушай… Принеси мою палку. — Голос резкий, металлический. — Давай. В кухне. Быстро.

Я, остолбенев, смотрела возьми нее, ее сторона все еще сжимала мою лодыжку.

— Поняла утром: накатывает, — роняла возлюбленная плоско слова. — Знала: несгибаемо прихватит. Увидела половину циферблата. Апельсином запахло. Палку неси. Помоги.

— Я думала, твоя милость умрешь. — Мой голос, равно как равно ее, прозвучал жутковато. — Думала, твоя милость умерла.

Уголок рта дернулся, возлюбленная издала безглагольный прикрякивающий звук, на котором ваш покорный слуга угадала смех. С сим звуком на ушах ваш покорнейший слуга понеслась во кухню, отыскала палку — весомый посох с переплетшихся ветвей боярышника, симпатия им подцепляла высокие ветки плодовых деревьев, — принесла матери. Она еще привстала нате колени, упираясь во землю ладонями. Время через времени резко, с нетерпением встряхивала головой, так сказать отгоняла ос.

— Ладно. — Голос был вязкий, равно как якобы у нее зевало плен глины. — Теперь уйди. Скажи отцу. Я… я… ко себя пойду.

И диким срыву вместе с через палки поднявшись для ноги, она, шатаясь да с последних сил стараясь продолжаться прямо, рявкнула:

— Кому сказала — чтоб цирлы твоей здесь далеко не было пошла!

И опираясь в палку, топорно стукнула меня рукой плашмя, малость быть этом никак не упав. Я кинулась пробегать да обернулась всего тогда, рано или поздно унеслась подальше ото ее ярости, нырнула подо кусты красной смородины равным образом смотрела, как бы матушка ковыляет ко дому, петляя ногами по части пыльной дорожке.

Это было мое на первом месте памятное набег не без; недугом моей матери. Потом, когда-никогда симпатия лежала на темноте, батька объяснил, близ нежели туточки клепсидра да апельсины. Из его рассказа автор маловато что-то поняли. У матери, настойчиво разъяснял он, случаются сильные приступы равно круглым счетом непереносно время через времени болит голова, что, бывает, возлюбленная самочки безграмотный ведает, зачем творит. Знаете, который такое радостный удар? Все в качестве кого на тумане, вроде лже- никак не от тобой, предметы надвигаются, звуки становятся громче. Мы непонимающе уставились получи отца. Только, наверно, девятилетний Кассис, некоторый был старее меня нате аж фошка года, черт знает что понял.

— Натворит чего-нибудь, — рассказывал отец, — а в дальнейшем неграмотный помнит, что равным образом что. И всё-таки с сих сильных приступов.

Притихнув, я вот весь тараньки глядели получи и распишись отца. Сильные приступы.

В моем детском сознании сии плетение словес слились со сказками ради злых ведьм. Про мишурный домик. Диких лебедей. Я представляла себе, на правах родительница лежит со временем на темноте не без; открытыми глазами равно странные плетение словес ужами сползают у нее от губ. Мне казалось, так сказать симпатия видит через стену, примерно видит меня, видит через равно исходит возле этом леденящим душу, зловещим хохотом. Бывало, отец, когда-когда получай родимая нападали сильные приступы, спал на кухне в стуле. А однажды ни свет ни заря автор сих строк проснулись равно увидели, сколько возлюбленный имеет смысл наклонившись лещадь кухонным краном, а водичка весь красная с крови. Сказал — ушиб голову. По-дурацки, нечаянно. Но у меня вплоть до этих пор до глазами тип-топ алой регулы нате чистой плитке пола. На столе валялось полено. На нем в свою очередь была кровь.

— А нас возлюбленная отнюдь не прибьет, а, пап?

Мгновение дьявол смотрел нате меня. Секунды две, неграмотный больше. По его глазам аз многогрешный поняла: прикидывал, зачем допускается сказать, аюшки? нельзя.

Отец улыбнулся.

— Ну зачем ты, маленькая! — «Вот глупышка!» — говорила улыбка. — Да ни после в чем дело? держи свете!

И некто обхватил меня обеими руками, равным образом автор этих строк почувствовала зловоние табака, равно моли, равным образом приторный душок застарелого пота. Но ни в жизнь невыгодный забуду его замешательство, его оценивающий взгляд. Отец молчал да взвешивал. Соображал оборона себя, бессчетно ли не грех нам раскрыть. Возможно, рассудил, что-то не терять и минуты некуда, хорошенького понемножку время: до текущий поры успеет рассказать, объяснить, от случая к случаю пишущий сии строки подрастем.

Потом, держи следующую ночь, автор этих строк слышала, по образу с родительской спальни доносятся крики, звякание разбитого стекла. Проснувшись раным-ранехонько утром, аз многогрешный обнаружила, что-то батюшка всю нокаут провел на кухне. Мать проснулась поздно, да во веселом — сколько ей было типично — настроении, напевала самую малость непонятное себя по-под нос, помешивая деньги яйца на круглой медной сковородке; вынула с фартучного кармана, протянула ми пригоршню желтых слив. Смутившись, моя особа спросила, никак не получается ли ей лучше. Она непонимающе взглянула; физиомордия белое, кроме выражения, что чистая тарелка. Пробравшись позже на ее комнату, Я видала, в качестве кого папаша заклеивает вощеной бумагой разбитое окно. Под ногами валялись осколки оконного стекла равно пока что с каминных часов, которые лежали опрокинутые держи дощатом полу.

Красный слой алел получи и распишись обоях, стоймя по-над изголовьем, моя особа не без; каким-то непонятным восторгом глядела возьми него, невыгодный отрываясь. Явственно точками выделялись отпечатки пяти распластанных пальцев, кляксой — ладонь. Когда автор этих строк заглянула во комнату вследствие пару часов, шкаф была оттерта дочиста, около всегда было прибрано. Ни мать, ни благодетель ни одним словом неграмотный обмолвились относительно том, который произошло, во вкусе так сказать шиш да никак не было. Но по прошествии сего случая священник велел нам защелкивать возьми воробьиная ночь портун во детскую да сытно задраивал ставни, словно бы опасался, личиной нечто может для нам вломиться.


0.

Когда погиб отец, не возьми шутку моя персона невыгодный переживала. Ища во себя печаль, как только натыкалась в середине получи и распишись как бы твердое, равно как вишневая косточка. Пыталась втемяшить себе, зачем в жизнь не пуще невыгодный увижу его лица, хотя его наружность сейчас равно минус того стерлись во памяти. Он стал в целях меня чем-то так сказать иконы, в качестве кого пластмассовая пешка закатившего для небу тараньки святого; бери кителе красочно сияли пуговицы. Пыталась продемонстрировать его в таком случае мертвым возьми пашня битвы, так посреди останков на общей могиле, в таком случае во момент, в некоторых случаях осколки разорвавшейся мины бьют его по прямой во лицо. Воображала всякие ужасы, только они, как бы ночные кошмары, отнюдь не были натуральными. Кассис переживал острей. Узнав касательно смерти отца, спирт сбежал изо под своей смоковницей равно путем двоечка дня вернулся измученный, голодный, полный напухший с комариных укусов. Видно, спал почти открытым небом около возьми фолиант берегу Луары, со временем сооружение уходят во болота. Кажется, у него возникла шальная представление податься воевать, а возлюбленный далеко не дошел, заблудился, век кружил согласно лесу, все еще который раз неграмотный вышел для Луаре. Пытался нечто насочинять, выдумывал всякие приключения, же меня далеко не проведешь.

После того некто стал сражаться со мальчишками равно на каждом слове являлся к родным пенатам на разорванной одежде да вместе с запекшейся почти ногтями кровью. Часами бродил сообразно лесу один. По отцу спирт мокрота никак не лил, сие было подалее его достоинства, даже если взъелся нате Филиппа Уриа, нет-нет да и оный попытался заметить ему в некоторой степени утешительное. Ренетт же, напротив, похоже, нравилось, что такое? со смертью отца возлюбленная оказалась на центре всеобщего внимания. Ее по всем углам приглашали, дарили подарки, гладили до головке, рано или поздно встречали на деревне. В деревенском гриль-кафе наше — равно нашей матери — судьба обсуждалось вполголоса, участливо. Сестра умела на необходимый минута давать слезу, научилась сиротски-бодренько улыбаться, из-за ась? имела дары равно репутацию самого чувствительного существа в во всех отношениях нашем семействе.

После смерти отца родительница что касается нем в жизни не безвыгодный вспоминала. Как будто бы родоначальник ни в жизнь от нами равно безвыгодный жил. Хозяйство управлялось да без участия него, пусть даже со большим успехом, нежели быть нем. Мы выкопали порядком грядок иерусалимских артишоков, которые, за исключением него, ни одна собака далеко не любил, где бы них посадили спаржу да лиловую брокколи, равным образом они покачивались, перешептываясь вместе с ветром. Мне стали являться во сне дурные сны, например: будто бы автор этих строк лежу лещадь землей, гнию равным образом задыхаюсь через запаха собственной гнили. Или: тону во Луаре равно чувствую, наравне тимение от речного дна наползает нате мое утопленное тело, моя персона тяну шуршалки вслед за помощью, же практически — округ меня сотни других мертвецов; они, затяжно качаемые подводным течением, плывут, наталкиваясь побратим получи и распишись дружку, кто такой целый, кто такой на кусках, стертые лица, гипербола ухмылочка перекошенных челюстей, мертвые закатившиеся белки застыли на зазывном приветствии. После сих снов автор этих строк просыпалась на холодном поту, от криком, же матушка ни разу ко ми далеко не подошла. Вместо нее подходили Кассис да Рен-Клод, в отдельных случаях во сердцах, в отдельных случаях от лаской. Иногда ущипнут, пригрозят раздраженным шепотом. Иногда возьмут получи руки, станут укачивать, чтоб ваш покорнейший слуга паки уснула. Бывало, Кассис рассказывал лунными ночами всякие истории, да автор сих строк не без; Рен-Клод слушали не без; раскрытым ртом. Это были сказки насчет великанов равно ведьм, оборона розы, пожиравшие людей, ради горы, для драконов, принимавших человеческий облик. Да, на те годы Кассис был бесподобный рассказчик, равно хоть, случалось, симпатия вредничал да частехонько издевался надо моими ночными кошмарами, автор этих строк поперед этих пор помню равно его истории, равно его горящие глаза.


0.

После смерти отца автор помалу научились, по образу да он, понимать початие сильных приступов нашей матери. Когда в нее находило, симпатия начинала один раз вот так клюква говорить, равно видно, у нее ломило виски, благодаря тому что который возлюбленная почасту равно с нетерпением подергивала головой. Бывало, потянется ради чем-то — после ложкой тож после ножом — да промахнется, хлопает бессознательно рукой в области столу либо краю умывальника, ни за что безграмотный нащупает. Или спросит: «Который час?» — хоть неравно огромные круглые кухонные час торчмя у нее хуй глазами. И вроде денно и нощно на такие моменты — единолично равно оный но резкий, внушающий подозрение вопрос: «Что, неизвестный на жильё апельсинчик приволок?»

Мы не проронив ни слова мотали головой. Апельсины были редкостью; вкусить их нам удавалось нечасто. Иногда их продавали в рынке во Анже — пухлые, испанские, от яснополянский мудрец бугристой кожурой другими словами красноватые, южные, из паче тонкой шкуркой, разрежешь — обнажится лиловатая, со содранной пленкой мякоть. Мать спокон века шарахалась ото сих лотков, как ото одного вида апельсина ее тошнило. Раз, эпизодически одна сердобольная соломщица дала нам получи всех безраздельно апельсин, матушка безвыгодный пустила нас во дом, ноне да мы со тобой тщательно никак не вымыли обрезки равно рот, малограмотный выскребли подо ногтями да далеко не протерли кисти лимонным бальзамом вместе с лавандой. Даже да позднее сего симпатия утверждала, мнимый через нас слабит апельсинным маслом, равным образом двойка дня держала окна раскрытыми, дай тебе благовоние во всех отношениях выветрился. Конечно же, около подходе сильных приступов апельсины ей несложно чудились. Запах апельсина вызывал у матери мигрень, равным образом симпатия целыми без конца лежала во темноте, положив нате мурло платок, наслюненный лавандовым маслом, держа перед неудачно спасительные таблетки. Как моя особа узнала впоследствии, сие был морфий.

Мать вовеки ни аза безвыгодный объясняла. Все нужное наш брат узнавали изо собственных наблюдений. Почувствовав форсировка приступа мигрени, симпатия просто-напросто кроме всяких объяснений уходила для себя на комнату, предоставляя нас самим себе. Вот равным образом выходило, в чем дело? для того нас ее приступы были сущим праздником — растягивавшимся с двух часов предварительно целого дня, а в таком случае равно двух, — да я были вольны равным образом свободны равно как птицы. Для нас сие были самые расчудесные дни, равным образом до чрезвычайности хотелось, ради дозволяется было таково водиться целую вечность: окунаться на Луаре иначе подхватывать раков получай мелководье, бродяжничать за лесу, предварительно одури напарываться вишнями, сливами сиречь незрелым крыжовником, приготовлять битвы, пуляя союзник во дружку картошкой, равно увешивать Стоячие Камни трофеями наших смелых вылазок.

Стоячие Камни было то, что-то осталось ото старого мола, уж вместе с давних пор снесенного течением. Из воды торчали пятеро каменных столбов, фошка длинных, единодержавно короткий. Сбоку у каждого был крюк, капавший ржавыми слезами сверху изгрызенный водным путем камень, на фолиант месте, идеже заранее крепились доски. Именно в сии крюки да мы от тобой подвешивали близкие трофеи — дикарские гирлянды с рыбьих голов да цветов равным образом сызнова всякие секретные знаки, составленные изо волшебных камешков равным образом выуженных изо воды фигурных деревяшек. Последний гемидиатерма серьёзно утопал во воде на томище месте, идеже ход было особенно быстрым, равным образом то есть после ты да я прятали личный Сундук Сокровищ. Это была завернутая во клеенку консервная баночка не без; друг за другом на качестве грузила. К оковы была привязана веревка, на свою очередность обвязанная кругом столба, кой автор сих строк окрестили Сокровищным. Чтобы опостынуть наши сокровища, желательно было перво-наперво преодолеть до самого последнего столба — зачем требовало определенной сноровки, — затем, одной рукой держась ради столб, расписать с воды потопленный Сундук Сокровищ, сдернуть из оковы да со ним тащиться наоборот ко берегу. Считалось, аюшки? только лишь Кассис был держи такое способен. Наше «сокровище» на целом состояло изо предметов, бери которые неграмотный позарился бы ни нераздельно взрослый. Игрушечные пистолеты, жвачка, для того сохранности завернутая на вощеную бумажку, ячменный леденчик сверху палочке, пара-тройка сигарет, медяшки на потрепанном кошельке, фотографии артисток — последние, на правах равным образом сигареты, принадлежали Кассису — да порядочно журналов на яркой обложке, на основном бульварного свойства.

Иногда вместе с нами, равно как выражался Кассис, «на промысел» ходил равным образом Поль Уриа, однако вдрызг на наши тайны наш брат его никак не посвящали. Мне Поль нравился. Его родоначальник торговал рыболовными принадлежностями сверху анжейском шоссе; мать, чтоб слить и концы в воду от концами, чинила людям одежду. Он был единственным когда пешком под стол ходил у родителей, которым годился скоренько изумительный внуки, равно во основном жил самопроизвольно согласно себе, изолированно ото них. Мне по отношению этакий жизни не запрещается было всего-навсего мечтать. Летом спирт безвыездно ночи повторно шатался до лесам, да родителей сие ни на волос безвыгодный волновало. Умел изыскивать грибницы во лесу равно выделывать свистульки изо ивовых веток. Руки у него были умелые, проворные; правда, говорил симпатия шаг за шаг равно от запинкой, а во присутствии взрослых даже если одну крошку заикался. Хоть был от Кассисом почитай одних лет, на школу Поль невыгодный ходил, зато помогал дядьке бери ферме, доил коров, гнал пастись, пригонял домой. И ко ми относился терпимо, никак не на пояснение Кассису, сроду неграмотный смеялся надо моим невежеством, отнюдь не презирал вслед за то, аюшки? покамест маленькая. Понятно, сейчас спирт поуже старый. Но время через времени ми кажется, что-то с нас четверых он-то что однажды постарел во самую последнюю очередь.

Часть вторая

запретный фрукт


0.

Уже не без; основы июня летига обещало фигурировать жарким, Луара текла подло на своих берегах, угрожая плывунами равно оползнями. К тому а равно змеек развелось вяще обычного, бурые, не без; плоской головкой гадюки вились во прохладном иле мелководья. Одна такая покусала Жаннетт Годэн, когда-никогда симпатия во обжигающий воскресенье шлепала дальше босиком. Жаннетт похоронили стоймя у церкви Святого Бенедикта, с птичьего полета малый крестик равно ангел. «Незабвенной доченьке… 0934–1942». Я была в отцы годится ее получи три месяца.

Внезапно так сказать тьма тем разверзлась передо мной глубокой огнедышащей дырой, гигантским ртом. Если Жаннетт могла умереть, значит, могу равно я. И каждый. Кассис с высоты своего положения косился в меня со высоты своих тринадцати лет:

— Ты, дурочка, решила, всего лишь нате войне погибают? Дети как и мрут. Все момент сыны Земли мрут.

Я пыталась сие однажды разъяснить равно обнаружила, в чем дело? сносно никак не получается. Когда умирают солдаты — как бы муж батюшка — сие одно. Даже простые люд погибали в минута налетов, несмотря на то на Ле-Лавёз их приблизительно безграмотный случалось. Но сие нисколько безвыгодный то. Мои ночные кошмары ужесточились. Часами аз многогрешный не без; сетью торчала получай реке, вылавливала вместе с мелей ненавистных бурых змей, мозжила камнем плоские головки вместе с умными глазками, подвешивала трупики бери выпиравшие с берега корни. За неделю мрамор двадцать, а в таком случае равным образом сильнее дохлых аспид свисали, раскачиваясь, от прибрежных корней, да смрад — со сладковатой рыбной отдушкой, тухлая, отвратительная, — становилась ранее нестерпимой. Кассис вместе с Ренетт пока что торчали на школе — они пара ходили во college во Анже, — только лишь Поль да был способным найти меня у реки: со носом, зажатым бельевой прищепкой, чтоб невыгодный слыхать вони, моя персона шибко взбаламучивала сетью грязную жижу до краю.

Он был во коротких штанах равно сандалетах, держал получи и распишись веревочном поводке собаку за кличке Малабар.

Едва удостоив его взглядом, автор этих строк паки склонилась по-над водой. Поль присел рядом, а Малабар не без; высунутым языком плюхнулся посередине тропинки. Я проигнорировала обоих. Наконец Поль спросил:

— Т-ты чего?

Я отмахнулась:

— Ничего. Ловлю, равно все. Снова молчание.

— 3-змей, аюшки? ли?

Сказал деланно равнодушно. Я кивнула, от вызовом спросила:

— А что?

— Да ничего. — Поль похлопал Малабара согласно загривку. — Твое дело.

Пауза мелькнула в среде нами юркой змейкой.

— Интересно, смерть до чего сие сиречь нет, — вырвалось у меня.

Он помолчал, лже- соображая, относительно нежели я; покачал головой:

— Не знаю.

— Говорят, отрава попадает на кровь, равно среди безвыездно немеет. Вроде засыпаешь.

Поль поглядел получи меня кроме особого выражения, малограмотный говоря ни «да», ни «нет».

— К-кассис сказал, видно, Жаннетт Годэн Матерую увидала, — сказал он, помолчав. — Ну равным образом вот. Потому горгония ее да у-ужалила. Проклятие Матерой.

Я замотала головой. Кассис, пламенный жадный морить байки да воздыхатель дешевого приключенческого чтива из броскими заголовками вроде «Проклятие мумии» не ведь — не то «Полчища варваров», всегда выдумывал что-нибудь эдакое.

— По-моему, фиговый Матерой нате свете нет, — заявила ваш покорный слуга презрительно. — Я, например, отроду ее безвыгодный видела. И потом: проклятий никак не существует. Это во всех отношениях известно.

Поль понуро взглянул получи меня.

— Ясное дело, есть, — непоколебимо сказал он. — Она там, во глубине, сие точно. О-отец раз ее видал, единаче предварительно того, на правах ваш покорнейший слуга родился. 0-здоровущая щука, каких аристократия неграмотный видывал. Через неделю батя ногу сломал, не без; велосипеда с-свалился. Да да твой, к-когда…

Он осекся, потупился, скоропостижно смешавшись.

— Ничего подобного, — отрезала я. — Моего отца убили нате войне.

Немедленно предварительно глазами встала картина: батюшка шагает, четвертинка фигура во бесконечной шеренге, энергично движущейся для распахнутому горизонту.

Поль покачал головой равным образом напористо повторил:

— Она там! В Луаре, на самой глубине. Ей, может, парение сорок, а может, совершенно пятьдесят. Щуки, даже если старые, протяжно живут. Чернущая, в качестве кого оный ил, на котором прячется. И хи-итрая-прехитрая. Птицу во миг получи и распишись воде хватает, что пища кусок. Отец говорит, будто бы симпатия далеко не щучка вовсе, а дух-убийца, окаянный да приговоренный от века до века из-за живыми посматривать. Потому симпатия нас равным образом ненавидит.

Поль эксцентрично бездна говорил, равно автор поперек себя самой слушала его из интересом. О реке рассказывалось бездна легенд равным образом всяких бабушкиных сказок, так регесты оборона Матерую оказалась самой впечатляющей. Легенда что до гигантской щуке из губой, утьжанной бесчисленными крючками рыболовов, напропалую пытавшихся ее изловить. О рыбине со злыми умными глазами. Таящей на своей утробе неведомые бесценные сокровища.

— Отец говорит: буде кто такой ее поймает, тому симпатия дает задумать желание, — продолжал Поль. — Сказал, симпатия бы ей загадал миллиончик франков равным образом покамест зайти ко Грете Гарбо лещадь юбку. — Поль неуверенно хмыкнул. «Тебе сего все еще далеко не понять», — говорила его ухмылка.

Его книга порыв ми на душу. И так например ваш покорнейший слуга твердила себе, что-то проклятий равно бесплатного исполнения желаний далеко не бывает, старушка преступник далеко не выходила у меня с головы.

— Если возлюбленная там, значит, допускается ее поймать, — стремительно сказала я. — Река-то наша. Возьмем равно поймаем.

Внезапно постоянно отчетливо встало нате близкие места: ты да я отнюдь не без затей можем, наш брат обязаны сие сделать. Вспомнились сны, изводившие меня позже гибели отца: по образу пишущий эти строки тону, рабски кубарем во черном потоке вздувшейся Луары, липкое пребывание утопленников вокруг, на правах автор этих строк кричу равно чувствую, аюшки? визг застрял на горле, по образу самоуправно симпатия тонет среди меня. Внезапно каста махинатор неизвестно почему вобрала на себя всё-таки мои несчастья, да пусть бы на оный мгновение моя особа малограмотный могла сызнова разобрать, что-нибудь каким ветром занесло взялось, в глубине нет слов ми зародилась странная убежденность, твердая уверенность: если бы поймаю Матерую, кое-что неотменно произойдет. Что именно, аз многогрешный ясно выговорить далеко не могла, аж самой себе. Но вместе с нарастающим непонятным возбуждением ваш покорный слуга чувствовала: случится. Что-то. Поль на замешательстве уставился получи меня.

— Поймаем? — повторил он. — Зачем?

— Это наша река, — строптиво сказала я. — Ей никак не площадь на нашей реке.

Это значило: преступник самим фактом своего существования уязвила меня, неудобоваримо равным образом глубоко, равным образом стократ сильней, нежели гадюки: своим коварством, своим долголетием, своим черным самодовольством.

— К тому ж тебе ее неграмотный поймать, — продолжал Поль. — Ведь многие пытались. Постарше тебя. И бери удочку, равным образом сетью. Сети симпатия прокусывает. А удочка… эту ломает неуклонно напополам. Сильнющая поелику что. Посильней любого изо нас.

— Не может сего быть, — безграмотный унималась я. — Мы ее на ловушку заманим.

— Чтоб Матерую перехитрить, должно лично как бы чертяка исхитриться, — бесстрастно сказал Поль.

— Хитрая, говоришь? — Я распалилась далеко не для шутку, повернулась для нему, кулаки сжаты, скулы свело через отчаяния. — Ну приближенно автор сих строк ее перехитрим! Кассис, я, Ренетт, ты. Вчетвером. Если, конечно, твоя милость невыгодный трусишь.

— Не т-трушу я, лишь только н-не выйдет.

Поль заново стал заикаться, что издревле бывало, от случая к случаю нате него наседали.

— Ладно, — сказала я, буравя его взглядом. — Если твоя милость малограмотный поможешь, справлюсь сама. Сама поймаю старую щуку. Вот увидишь.

Почему-то защипало во глазах, ваш покорнейший слуга вместе с против воли потерла их тыльной окольным путем ладони. И тогда увидела, почто Поль глядит держи меня от любопытством, и так шиш спирт ми неграмотный сказал. Я со злостью шваркнула сетью в соответствии с нагретому мелководью.

— Подумаешь, какая-то старушка рыбина! — Шварк до сей времени раз. — Поймаю равным образом подвешу для Стоячем Камне. — Шварк. — Вон там! — Сетью, истекавшей водой, моя персона ткнула во сторону камней. — Прямо прочь отсюда там, — повторила моя особа шепотом равным образом за обе щеки плюнула на доказательство, аюшки? автор этих строк ни держи каплю невыгодный шучу.


0.

В оный жаркий месяцочек матери неослабно чудился дух апельсинов. По крайней мере единовременно на неделю; правда, сильные приступы случались невыгодный всегда. Пока Кассис не без; Ренетт были на школе, автор этих строк бегала для реке обыкновенно одна, хотя от времени до времени да дружно вместе с Полем, разве тому удавалось освобождаться через своей работы нате ферме.

Я вступила на замысловатый малых лет равным образом во основном, постоянно сии долгие летние день лишенная окружения ровесников, вела себя вызывающе, нагло, сбегала изо дома, нет-нет да и родимая приказывала что-нибудь предпринять по мнению хозяйству, ко обеду безграмотный являлась, на флэт приходила поздно, грязная, весь на желтом речном песке, со растрепанными, липкими с пота волосами. Я сызмальства была ершиста, хотя во так на девятом месте ото рождения летига прямо-таки в духе вместе с железы сорвалась.

Мы со матерью, по правилам кошки, защищающие свою территорию ото посягательств, настороженно ходили кругами корешок рядом дружки. Любое перемещение могло, во вкусе искра, поднять взрыв. Любое речение обдавало на себя желчь, все равняется кто пара слов превращался во минное поле. За столом ты да я сидели фасом для лицу, нахохлившись по-над тарелкой супа равным образом блинчиками. Кассис от Рен, в качестве кого встревоженные царедворцы, не говоря ни слова да со страхом посматривали сверху нас со стороны.

Отчего наша сестра вместе с ней эдак вздыбились корешок насупротив дружки, несладко сказать; может, прямо-таки потому, который у меня начался переломный возраст. Я подросла, да в настоящее время женщина, внушавшая ми во раннем детстве трепет, ми еще неграмотный была страшна. Я увидела седину у нее на волосах, увидела морщины, скобками обрамившие рот. Теперь, сделано маленько свысока, ваш покорнейший слуга смотрела сверху матерь что держи обыкновенную стареющую женщину, которая, преследуемая сильными приступами, растерянно прячется у себя на комнате.

А родительница бессменно ко ми цеплялась. Назло, считала я. Теперь думаю, что, может быть, без затей невыгодный могла сдержаться, таково олигодон ей, бедной, в роду было написано ко ми цепляться, как бы да ми — ей отнюдь не уступать. В в таком случае титанида слово в слово стоило ей растворить рот, во вкусе возлюбленная принималась меня распекать. Не этак повернулась, невыгодный так надела, далеко не приближенно взглянула, невыгодный ведь брякнула. Буквально по сию пору ее кайфовый ми раздражало. Неряха, комом кидаю одежду у кровати, нет-нет да и ложусь спать. Сутулая — того равным образом гляди, стамуха получай спине вырастет. Обжора, только лишь равно знаю, который во саду зев чем-нибудь набиваю. Или навыворот — нисколько неграмотный ем, значит, вырасту тощей равно дохлой. И вследствие этого мы безграмотный такая, по образу Рен-Клод! Сестра во приманка дюжина поуже радикально расцвела. Нежная, сладкая, согласно правилам девственный мед, штифты янтарные, копна пылают красками осени, ваш покорнейший слуга смотрела в нее, вроде получай любимую героиню сказок, наравне возьми богиню не без; экрана. Когда я были маленькие, симпатия позволяла ми оплетать ей косы, ваш покорный слуга вплетала дары флоры равным образом ягоды, обвивала ей голову вьюнком, равным образом Рен становилась похожей бери лесную фею. Теперь на ее фигуре, на ее уступчивой мягкости появилось вещь девичье. Рядом вместе с ней ваш покорный слуга равно как лягушка, говорила моя мать, неказистый костлявый лягушонок: большеротая, со вздутыми губами, рукастая, голенастая.

Особенно ми запомнилась одна столкновение следовать ужином. На еда у нас были paupiettes — такие перевязанные ниткой корнетики с телятины вместе с рубленой свининой, которые тушатся от белым вином во соусе изо моркови, лука-шалота да помидоров. Я вместе с надутым видом уставилась на тарелку. Ренетт от Кассисом сидели себе, стараясь ни ложки малограмотный замечать.

Обозленная моим молчанием, источник сжала кулаки. После смерти отца некому было ее осаживать, ядовитость вовек клокотала во ней, готовая на какой угодно минута продраться наружу. Лупила симпатия нас жидко — что-то пользу кого того времени было порядком странно, с невероятно, — впрочем, подозреваю, малограмотный с обилия материнской любви. Скорее, боялась: буде начнет, поуже безвыгодный сможет остановиться.

— Да далеко не горбись ты, чтоб тебя! — Голос едкий, в качестве кого малолетний крыжовник. — Говорила, будешь горбиться, держи всю долгоденствие горбатой останешься.

Я глянула в нее от вызовом равным образом плюхнула локти бери стол.

— Локти со стола! — незначительно ли безвыгодный взвыла мать. — Вон равно как сестричушка твоя сидит! Видишь? Не горбится, никак не бычится, наравне суровый бирюк!

Против Ренетт пишущий эти строки ни плошки далеко не имела. Меня бесила мать, да ваш покорный слуга демонстрировала сие во всем своим видом со изощренностью, присущей моему возрасту. Я самоё подкидывала матери всевозможные поводы, чтоб ко ми цепляться. Она хотела, чтоб выстиранное бельишко подвешивалось в веревку следовать нижнюю кромку, ваш покорнейший слуга подвешивала из-за воротничок. Ярлыки бери банках на кладовке должны были повисать спереди, ваш покорный слуга сдвигала их назад. Я забывала размывать грабли накануне едой. Развешивала кастрюльки в кухонной стене напротив — с большей для меньшей. Распахивала кухонное иллюминатор закачаешься всю ширь, да если бы матка открывала дверь, ото сквозняка оно вместе с грохотом захлопывалось. Я ломала сотни установленных ею правил, равным образом каждое неправильность упорно вызывало во ней пылкость равным образом отчаяние. Она цеплялась из-за приманка дурацкие правила, отчего в чем дело? от их через привыкла содержать нас во узде. Без них симпатия стала бы таковой же, как бы равно мы, осиротевшей, потерянной.

Конечно, тут-то ваш покорнейший слуга сего безвыгодный понимала.

— Упрямая косушка мерзавка, вяще твоя милость никто! — сказала мамаша наконец, отодвигая ото себя тарелку. — Упрямая, как бы козел. — Сказано было ни резко, ни мягко, один раз холодно, равнодушно. — Я такая но была. — Впервые возлюбленная помянула свое детство: — В твои годы.

И улыбнулась натянуто, безрадостно. Невозможно было представить, что-то источник в своё время была маленькой. Я ткнула вилкой свою paupiette во застывшем соусе.

— И аз многогрешный вовек со всеми воевала, — продолжала мать. — Ни хуй нежели никак не остановлюсь, всех смету получай пути, лишь только бы вытребовать возьми своем. Победить. — И взглянула пристально, пытливо. Черные, в качестве кого деготь, иллюминаторы беспричинно да впились на меня. — Всегда наперекор, чисто твоя милость какая. Только родилась, моя особа мгновенно поняла, почто изо тебя выйдет. С тобой оно который раз накатило, покамест круче, нежели прежде. Ты всю нокаут орешь, неграмотный желаешь штучка брать, а автор лежу малограмотный смыкая зеницы ради закрытыми дверями, а во голове мнимый канонада.

Я молчала. И шелковица мама усмехнулась, пусть даже однажды весело, равным образом принялась удалять со стола. С тех пор насчёт нашей со ней войне возлюбленная хлеще малограмотный заговаривала, пусть бы конца пирушка войне было неграмотный видать.


0.

Наблюдательным Пунктом звался крупный карагач для нашем берегу Луары, заваленный ко воде, из длинной гроздью перепутанных толстых корней, торчавших изо ссохшейся земли. Взобраться получай вяз, пусть даже ради меня, было уймись простого, а от самого его верха было поди всю деревню Ле-Лавёз. Кассис со Полем соорудили средь кроны примитивную хижину — нищенский стапель со кровлей с нависших ветвей, — а на этом обустроенном логово всего-навсего пишущий эти строки как всегда равным образом торчала. Ренетт скрепя сердце забиралась высоко, хоть бы пафос был облегчен веревкой из навязанными узлами, Кассис а пока что в кои веки наведывался туда, равным образом моя персона нередко заполучала данный жилище во полное свое распоряжение. Я взбиралась наверх, чтоб прикинуть елда к носу равно повидать ради дорогой, объединение которой время ото времени ездили немцы во джипах, а чаще получи и распишись мотоциклах.

Немцев на Ле-Лавёз, понятно, чуточку что-то привлекало. Ни бараков, ни школы, ни общественных зданий, приютиться в особицу негде. Поэтому немцы обосновались во Анже, а согласно близлежащим деревням всего только инде патрулировали, равным образом неравно никак не вычислять проезжавших до дороге, в таком случае у немцев автор видала всего-навсего солдат, которые группами наведывались каждую неделю отбирать питание не без; фермы Уриа. К нам держи ферму заходили реже, все же у нас отнюдь не было коров, только лишь небольшую толику свинья истинно козы. Основным источником дохода к нас были фрукты, а те всего начинали поспевать. Раз во месяцочек минус внушительный охоты забредала да для нам два солдат, хотя наши лучшие из лучших продукты были основательно припрятаны, а меня мать, при случае являлись солдаты, несменяемо отсылала на сад. Но однако же, обосновавшись нате Наблюдательном Пункте равно ведя воображаемый артиллерийская подготовка пролетавших мимо джипов, моя особа от интересом рассматривала серую военную форму. Особой враждебности ко немцам я, что равно другие дети, неграмотный испытывала; сие было чистое любопытство, а ругательства, которым пишущий сии строки выучились у родителей, — «грязные боши», «нацистские свиньи» — да мы из тобой повторяли изо врожденной привычки обезьянить взрослым. Я равно понятки безвыгодный имела, что-нибудь происходит во оккупированной Франции, да расплывчато представляла себе, идеже находится столица Берлин.

Однажды они явились, чтоб остановить выбор у Дени Годэна, деда Жаннетт, его скрипку. Назавтра ми всё-таки рассказала Жаннетт. Уже было темно, да очки позакрывали, вроде одновременно некоторый постучал во дверь. Жаннетт открыла: хуй ней стоял иностранный офицер. Вежливо, получи и распишись ломаном французском некто сказал деду:

— Мсье, я… знайт… ваша милость иметь… скрипка. Мне… нужен ее.

Вроде бы у них со временем появилась образ построить боевой оркестр. Ведь да немцам, понятно, должно было недавно развлекаться.

Старый Дени Годэн взглянул получи немца да из улыбкой сказал:

— Скрипка, mein Негr, возлюбленная в духе хорошая женщина. По рукам невыгодный ходит.

И расчетливо прикрыл дверь. Сначала с воли было тихо, немцы переваривали услышанное. Жаннетт озадаченно глядела сверху деда. И нечаянно они услыхали, что бундесовский слон засмеялся, весь миг повторяя:

«Wie eine Frau! Wie eine Frau!» [39]

Офицер сильнее неграмотный приходил, да страдивари у Дени единаче до второго пришествия хранилась, примерно поперед самого конца войны.


0.

Внезапно на в таком случае сезон немцы в целях меня отступили сверху второстепенный план. Мои мысли равным образом наяву, равно кайфовый сне, похоже, были заняты всего одним: во вкусе задержать Матерую. Я перебрала на уме огулом рыбацкий арсенал. И удочки интересах речных ужей, равным образом плетеные ловушки про раков, равным образом бредень, да обычные сети, да приманивание для живую наживку, равным образом подбрасывание приманки получай воду. Пошла для Уриа да невыгодный отставала ото него впредь до тех пор, все еще оный безграмотный выложил ми все, что такое? знал, про наживки. Копала жирных червяков держи прибрежных откосах, выучилась сдерживать их в рту, чтоб были теплые. Ловила навозных мух, нанизывала, на правах причудливое ожерелье, в лески, ощеренные крючками. Делала с ивняка равно ниток клети, цепляла наживку изо объедков. Достаточно потянуть ради одну ниточку — равным образом комната в мгновение ока захлопывается, согнутая хвоя почти ней выстреливает вверх, увлекая после собою с воды немудреное устройство. Я перегораживала сетью неглубокие речные протоки со одного песчаного берега по другого. Расставляла сверху дальнем берегу воткнутые на сыпучка удочки вместе с шариками тухлого мяса. На них попадалось бездна всяких окуньков, уклеек, пескарей, миног да речных угрей. Некоторых пишущий эти строки относила к себе нате еду равным образом наблюдала, вроде мама их готовит. Кухня стала единственной нейтральной территорией кайфовый во всем доме, местом краткой передышки во пору нашей тайной войны. Я стояла близко не без; матерью, слушала ее тихое монотонное бормотанье, равно сообща я готовили ее bouillabaisse angevine — рыбу, тушенную от красным луком да тимьяном, — равным образом окуня, запеченного на фольге из эстрагоном равным образом лесными грибами. Часть своего улова пишущий эти строки развешивала в Стоячих Камнях: яркие зловонные гирлянды — грозное предупреждение, вызов.

Но Матерая отнюдь не объявлялась. По воскресеньям, рано или поздно у Рен вместе с Кассисом малограмотный было занятий, пишущий эти строки пыталась равным образом их ввязать во частный полевой азарт. Но из того момента, на правах Рен-Клод равным образом приняли на college, браток да единомышленница стали в целях меня белой костью. Кассис был постарше меня возьми пятеро лет, Рен — бери три года. Хотя посредь ними несходство что бы стиралась, равно на своем ореоле взросления они стали что-то около схожи в обществе собой, обана загорелые, скуластые, что-то кардинально могли бы сойти следовать близнецов. Они почасту заговорщицки перешептывались, обменивались тихими смешками, упоминали новых, незнакомых ми людей, хохотали по-над всего лишь им понятными шутками. Сыпали неизвестными ми именами. Мсье Тупей, фрау Фруссин, мадемуазель Кюлур. Кассис выдумывал прозвища во всем учителям, изображал, подражая их голосам, смешил Рен. Были имена, которые произносились шепотом, подо покровом темноты, от случая к случаю предполагалось, сколько ваш покорнейший слуга сплю, да принадлежали они, вероятно, ничуть новым друзьям. Хейнеман. Лейбниц. Шварц. И смешок, сопровождавший сии крохотку слышно произносимые имена, был непонятный, злорадный, надсадный, во нем сквозил элемент нечистой совести.

Имена были ни получи и распишись который далеко не похожи, чужие имена, да в отдельных случаях автор этих строк спросила, Кассис не без; Рен-Клод всего-навсего прыснули, а потом, взявшись следовать руки, унеслись ото меня на глубину сада.

Непостижимость происходящего далеко не получи шутку меня задевала. Еще вчерашнего дня да мы со тобой были вместе, равно одновременно браток со сестрой заимели ото меня секреты. Вдруг наши общие зрелище показались им детскими. И Наблюдательный Пункт, да Стоячие Камни имели в настоящее время квинтэссенция токмо ради меня. Рен-Клод заявила, что-то изза дракон боится шествовать нате рыбалку. И днесь торчала у себя во комнате, придумывала себя всякие невообразимые прически равно вздыхала надо фотографиями киноактрис. Кассис со вежливым равнодушием выслушивал мои горячечные идеи, после почти разными предлогами меня бросал: так ему потребно пример написать, так надоумить латинские глаголы в целях мосье Тубо. Брата вместе с сестрой ваш покорнейший слуга пойму потом, от случая к случаю подрасту. Они позднее из всех сил старались через меня отделаться. Назначали встречи, получай которые далеко не являлись, отправляли меня на далёкий следствие Ле-Лавёз вместе с непонятными поручениями, обещали, что-нибудь придут для реке, а самочки шли во лес, а ваш покорнейший слуга ждала, равно на глазах закипали жгучие, злые слезы. Когда пишущий эти строки их припирала ко стенке, Кассис из Рен изображали святую невинность, лицемерно всплескивали руками: «Что твоя милость говоришь! Неужели пишущий сии строки условились у старого вяза? А ты да я во полной уверенности, зачем у второго дуба!» Хихикали ми вслед, рано или поздно ваш покорнейший слуга поворачивалась для ним спиной.

На реку полоскаться они ходили редко. Рен-Клод ступала во воду боязливо, всего там, идеже глубже равным образом жавель прозрачней, куда как малограмотный суются змеи. Я, безысходно стараясь прилакомить их внимание, предпринимала головокружительные прыжки на воду со берега равно держалась подо водою эдак долго, который Рен-Клод начинала вопить, что-нибудь моя персона утонула. Но брательничек из сестрой целое ужотко равно следом удалялись ото меня, да ваш покорный слуга чувствовала себя брошенной.

Только Поль всё-таки сие срок меня безграмотный покидал. И как например был старее Рен-Клод да около сверстник Кассису, некто казался в сыновья годится их, далеко не таким образованным. В их присутствии молчал, улыбаясь вымученно, смущенно, от случая к случаю те рассказывали для школу. Поль насилу умел просматривать равно писал порядочно равно коряво, решительно в качестве кого маленький. Правда, некто обожал всякие истории, да ваш покорнейший слуга читала ему их изо журналов Кассиса, в некоторых случаях Поль приходил бери Наблюдательный Пункт. Мы сидели бери сбитых досках, некто строгал своим ножичком какую-нибудь деревяшку, ваш покорный слуга читала во всеуслышание «Гробницу мумии» alias «Нашествие марсиан»; в ряду нами получи и распишись доске лежала полоть батона, ото которого пишущий сии строки срок с времени отрезали в области ломтю. Иногда некто приносил кус rillettes, спеленатый во плотную бумагу, сиречь половинку камамбера. Я а в наше маленькое угощение притаскивала пригоршню клубники на кармане иначе одиночный с козьих сыров, обваленных на золе, которые моя стрефил звала petits cendrés. [40] С Пункта ми были видны однако мои яма да ловушки, аз многогрешный проверяла их отдельный час, объединение необходимости подправляя наживку да убирая попавшуюся мелочь.

— Чего твоя милость загадаешь ей, если бы поймаешь?

Теперь ранее Поль самоочевидно поверил, зачем моя персона поймаю старую щуку, равно во словах его слышался благоговейный страх.

Я задумалась.

— Не знаю. — Откусила пища вместе с rillettes. — Что толку гадать, нонче моя персона ее далеко не поймала. Поживем — увидим. Мне самой нужно было время, чтоб разобраться.

За сии три июльские недели мои увлечение ни на йоту никак не угас. Даже наоборот. А бесстрастность Кассиса со Рен-Клод лишь распаляло мое упрямство. Матерая стала моим сокровенным талисманом, черным, тайным талисманом, который, буде сумею им овладеть, выправит все, зачем вульгарно накось равным образом вкось.

Я им покажу. Вот поймаю Матерую, равным образом по сию пору восхитятся моим подвигом. И Кассис, равным образом Рен; интересно, какое хорош у матери лицо; в то время медянка возлюбленная пунктуально меня заметит, по малой мере равно сожмет через злости кулаки… не в таком случае — не то улыбнется предисловий ласково, раскинет насупротив ми руки.

На этом мои фантазии кончались; в большее аз многогрешный отнюдь не осмеливалась.

— И вообще, — бросила аз многогрешный намеренно равнодушно. — Уже так-таки говорила. Что желания исполняются, моя персона никак не верю.

Поль уничижительно взглянул для меня.

— Не веришь во желания, — из нажимом произнес он, — тем временем на хренища тебе всё-таки сие надо?

— Не знаю, — безграмотный вмиг ответила я, мотнув головой. — Может, без затей про разнообразия.

— Ну твоя милость даешь, Буаз! — сказал Поль, заливаясь смехом. — Только твоя милость бери такое способна. Ловить Матерую просто-напросто интересах разнообразия! Каково, а?

И возлюбленный этак расхохотался, ась? незначительно было отнюдь не скатился что есть мочи вместе с настила, а после этого принайтовленный внизу для стволу Малабар осипло залаял, равно пишущий сии строки что один затаились, чтоб десятая спица безграмотный засек нашего тайника получи дереве.


0.

Вскоре задним числом сего разговора автор этих строк обнаружила у Рен-Клод подо матрасом помаду. Глупо было, ей-богу, тама запрятывать — со временем произвольный ее был в силах обнаружить, хоть мать, же Ренетт особой сообразительностью в жизнь не малограмотный отличалась. Пришла моя ряд стелить постели, равным образом буква штука, нужно быть, выскочила внизу из-под подоткнутой простыни, аз многогрешный ее да увидела в обществе краем матраса да доской кровати. Сначала далеко не поняла, который такое. Мать вовеки никак не красилась. Маленький монета цилиндрик, небось карандашного огрызка. Я потянула крышечку, та поддалась неграмотный сразу, от трудом открылась. Опасливо мазнула возьми руку, равно как неожиданно назади меня обожгло чье-то дыхание, равным образом Ренетт со силою развернула меня вслед плечи. Лицо бледное, перекошенное.

— Отдай неотложно же! — прошипела она. — Это мое! Она рванула помаду у меня с рук, та упала получай пол, закатилась лещадь кровать. Пунцовая Ренетт словно по мановению волшебного жезла пустилась из-за ней вдогонку.

— Откуда сие у тебя? — вместе с любопытством спросила я. — Мать знает?

— Не твое дело, — запыхавшись, сказала Ренетт, вылезая из-под кровати. — Как твоя милость смеешь рыться на моих вещах? Если твоя милость уж на что единой душе пикнешь… Я усмехнулась:

— Могу никак не говорить. А могу да сказать! Там посмотрим.

Ренетт надвинулась в меня, а моя особа сделано вымахала вместе с нее ростом, равным образом сестра, так например взвилась отнюдь не получи и распишись шутку, поняла, ась? не чета со мной малограмотный связываться.

— Не надо, далеко не говори, — сказала возлюбленная вкрадчиво. — Хочешь, ваш покорный слуга пойду из тобой теперь возьми рыбалку? А можем взгромоздиться в Наблюдательный Пункт, журналы почитать.

Я повела плечом:

— Можно. А идеже твоя милость сие взяла? Ренетт заглянула ми на глаза:

— Пообещай, почто никому неграмотный скажешь!

— Обещаю. — Я плюнула себя во ладонь.

После некоторого раздумья возлюбленная сделала ведь же. Мы скрепили нашу сделку обслюнявленным рукопожатием.

— Ну ладно. — Ренетт уселась бери краю кровати, поджав подина себя ноги. — Это на школе, весной. Был у нас экой гувернер латыни, мосье Тубо. Кассис зовет его месье Тупей, поелику что, кажется, симпатия накладка носит. Он неутомимо для нам придирался. Это спирт заставил единою целый группа просуществовать цельный урок. У нас всегда его ненавидели.

— Это что, профессор тебе дал? — сомнительно спросила я.

— Да кто в отсутствии же, дурочка. Слушай дальше. Так вот, боши заняли у нас коридоры среднего да нижнего этажа равно классы, которые выходят умереть и безвыгодный встать двор. В общем, расквартировались. И муштровку проводят.

Про сие моя особа знала. Старое школьное здание, расположенное неподалеку через центра на Анже, из его просторными классными комнатами да закрытыми площадками в целях игр образцово подходило к сих целей. Кассис рассказывал, сколько немцы немного погодя проводят тактические учения на серых тупорылых противогазах равно аюшки? таращиться безвыгодный позволяется, приказано получи и распишись текущий одну секунду сытно крыть глаза окон, выходящих кайфовый двор.

— Но кой-какие у нас до сей времени но подглядывали, припадали глазом для щелке в лоне ставнями, — говорила Ренетт. — На самом деле ни аза особенного. Просто маршируют минуя конца туда-обратно равным образом орут по-немецки. Не понимаю, в чем дело? туточки запретного.

Она с высоты своего положения усмехнулась.

— В общем, единою старичишка Тупей нас после сим делом застукал. Прочел длиннющую лекцию — Кассису, ми да еще… а ладно, твоя милость по сию пору эквивалентно их малограмотный знаешь. Сказал, что-то лишает нас положенного на четверик выходного. Надавал кучу всяких заданий по-латыни. — Она злое скривила губы: — Уж ему-то нет смысла изо себя святого корчить. Сам из-за бошами подсматривал. — Она дернула плечиком да продолжала еще побольше весело: — Словом, нам впоследствии посчастливилось ему отомстить. Старик Тупей живет присутствие коллеже, его комнаты рядом от мальчишечьей спальней, да Кассис некогда раз, в некоторых случаях того далеко не было, для нему зашел да — зачем бы твоя милость думала?

Я повела плечами.

— У него с годами оказался бункер почти кроватью. Ну, этот, длинноволновый. — Тут Ренетт, скоропостижно смешавшись, осеклась.

— Ну и?.. — Я смотрела получи чуточный золотисто-золотой цилиндрик у нее на руках, пытаясь вскрыть связь.

Ренетт улыбнулась по противности по-взрослому.

— Нам, понятно, далеко не пристало держать мастерство от бошами, так грешно но всегда период уклоняться их стороной, — заметила возлюбленная важно. — Ведь но неумолчно со ними сталкиваешься, в таком случае у ворот, ведь на Анже, рано или поздно на кинолента ходим.

Я здорово завидовала Рен-Клод равным образом Кассису, что-то им позволяется объединение четвергам ездить получи и распишись велосипедах на фокус города равно разгуливать на лента тож на кафе. Я сморщила нос:

— Ты рассказывай, рассказывай!

— А ваш покорный слуга аюшки? делаю? — вскинулась Ренетт. — Ну тебя, Буаз, испытать безвыгодный можешь! — Она поправила волосы. — Так вот, кое-когда должно от немцами общаться. Среди них попадаются равно хорошие. — Опять та но улыбочка. — Бывает, ажно очень. Уж камо приятней, нежели хрен Тупей!

Я отстраненно повела плечами.

— Короче, единодержавно изо них дал тебе помаду, — сказала моя особа презрительно.

Подумаешь, работа какое. Вполне на духе Ренетт утрировать Царь славы знает зачем изо ерунды.

— Мы им сказали — ну, так, одному, наравне бы вообще, — относительно Тупея равным образом относительно его радио. — Тут Ренетт по неизвестной причине покраснела, ланиты заалели, что пионы. — Он нам да дал помаду, снова сигареты интересах Кассиса, ну-кася равно всякое разное. — Теперь симпатия тараторила быстро, вне перерыва, тараньки горели. — А впоследствии Ивонн Крессоннэ сказала, ась? видала, равно как они зашли на комнату ко старику Тупею, забрали карман да его вообще не без; собой, равно днесь награду латыни у нас уже одиночный занятие географии со фрау Ламбер, а что такое? не без; ним — последняя стержень в колеснице далеко не знает.

Она подняла получи меня глаза. Помню, они у нее были примерно золотистые, цвета кипящего сахарного сиропа, рано или поздно дьявол лишь начинает застывать.

— Не думаю, в надежде черт знает что серьезное, — сказала я, отдаленно поразмыслив. — Ведь неграмотный пошлют а они по причине пресса такого старика для фронт.

— Нет, да а нет! — подхватила Ренетт вместе с необычной поспешностью. — И потом, тем далеко не менее некто неграмотный имел полномочия сберегать у себя приемник, правда?

Я согласилась, в чем дело? отнюдь не имел. Хранить сборник было никак не положено. Учитель потребно был сие знать. Рен смотрела получи и распишись помаду, перебирая ее на пальцах нежно, любовно.

— Так твоя милость безграмотный скажешь? — Она ласково взяла меня вслед плечо. — Ведь отнюдь не скажешь, да, Буаз?

Я отстранилась, непроизвольно потирая плечо во томишко месте, идеже симпатия коснулась. Я постоянно переварить безграмотный могла всякие нежности. Я спросила:

— Вы не без; Кассисом почасту видитесь от немцами? Сестра повела плечом:

— Иногда.

— И что-нибудь покамест им выкладываете?

— Ничего отнюдь не выкладываем, — бойко сказала Ренетт. — Просто в такой мере болтаем. Послушай, Буаз, твоя милость никому неграмотный скажешь?

Я улыбнулась:

— Ну, может, равным образом безвыгодный скажу. Не скажу, ежели твоя милость нечто на меня сделаешь.

Она немигающе взглянула:

— Что именно?

— Хочу способом из тобой равно Кассисом раздаться на Анже, — сказала пишущий эти строки хитро. — В кино, на кафешка сходить, ну-кась равным образом вообще. — Я помолчала, чтоб увидеть, какое действие произвели получи нее мои слова. Глаза Ренетт, на правах острые, блестящие лезвия, впились на меня. — А нет, — продолжала пишущий эти строки не без; самым невинным видом, — тем временем чтобы стрефил узнает, который ваша сестра водитесь не без; теми, кто именно убил нашего отца. И сызнова шпионите ради них. Врагов Франции. Посмотрим, что такое? симпатия держи сие скажет.

Ренетт пришла на явное смятение:

— Буаз, твоя милость а обещала!

Я из важным видом замотала головой:

— Мало ли что, сие выше- патриотичный долг.

Должно быть, мои пустозвонство задели ее ради живое. Ренетт побледнела. Хотя для того меня сии сотрясение воздуха нисколько особенно малограмотный значили. Никакой враждебности для немцам моя особа безвыгодный чувствовала. Даже нет-нет да и говорила себе, почто они убили отца, в чем дело? его убийца, может, аж находится здесь, стойком здесь, на Анже, лишь на часе езды получи велосипеде объединение этой дороге, ась? возлюбленный пьет «Gros-Plant» где-нибудь во табачном баре равным образом курит сигареты «голуаз». Образ был ярок во сознании, хотя быть этом лишен жизненной силы. Возможно, потому, что-нибудь физиомордия отца уж почти не стерлось на памяти. Возможно, сие было связано не без; тем, аюшки? ребятня эпизодически участвуют во столкновениях взрослых, а старшие эпизодически понимают внезапные приступы необъяснимой агрессии, вдруг возникающие у детей. Тон у меня был важный, осуждающий, только мишень моя безграмотный имела ни малейшего связи ни ко моему отцу, ни ко Франции, ни ко войне. Я хотела, чтоб они меня заново приняли на свою компанию, чтоб отнеслись на правах для крупный равным образом умеющей сберегать секреты. И уже автор хотела во кино, хотела узнать Лорел равным образом Харди или — или Белу Лугоши либо — либо Хамфри Богарта, хотела мотать срок во мерцающей тьме средь Кассисом равным образом Рен-Клод, мирово бы от кулечком жареной картошки во кулаке другими словами вместе с кусочком лакрицы.

Ренетт покачала головой.

— Ты спятила, — сказала симпатия наконец. — Знаешь же, мама ни из-за в чем дело? далеко не отпустит тебя на место одну. Ты вновь маленькая. И потом…

— Зачем одну? Я могу прокатиться получай твоем сиречь Кассисовом багажнике, — непослушно гнула я.

Сестра брала материн велосипед, а Кассис ездил на школу нате отцовском — неуклюжей черной махине.

Пешком давно города было чересчур далеко, а минус велосипедов они вынуждены были бы водиться на пансионе около школе, во вкусе многие деревенские дети.

— Скоро обучение кончаются. Могли бы всегда дружно проехаться во Анже, на кинематограф пойти, в соответствии с городу пошататься.

Сестра упиралась:

— Она заставит нас корпеть на родине равно работать в духе вол сверху ферме. Вот увидишь. Она все время злится, коли кто-либо развлекается.

— В последнее минута ей столько разок мерещился цитрусовый запах, — практически подметила я. — По-моему, возлюбленная да безграмотный заметит. Удерем — равно все. В таком состоянии возлюбленная равным образом невыгодный сообразит.

Это оказалось легко. Уговорить Рен обыкновенно ни ложки отнюдь не стоило. Пассивность пришла для ней вместе с возрастом, природное обман равно мягкосердечие поперед поры смягчали ее тяготение ко лени, буде далеко не выговорить больше. Повернувшись ко мне, возлюбленная безошибочно пригоршней песка запустила во меня родной новейший жалостный довод:

— Ты сумасшедшая!

В те часы все, ась? бы ваш покорный слуга ни делала, казалось Рен безумством. Безумство передвигаться перед водой, бежать получай одной ножке возьми самом верху Наблюдательного Пункта, перечить, поглощать баксы фиги тож незрелые яблоки.

Я непослушно тряхнула головой:

— Плевое дело. Можешь сверху меня положиться.


Сами видите, целое началось не без; невинных намерений. Никто с нас никому невыгодный желал зла, равным образом целое но сидит вот мне, во самой глубине, за сейте число камнем что-то, да оно неумолимо помнит, наглядно равным образом четко. Моя мамка почуяла на волосок до по нас. Я была отчаянная да взрывная, по образу порох. Она сие знала, равным образом во свойственной ей необычной манере пыталась меня защитить, далеко не отпускала через себя, инда ежели хотела оттолкнуть. Она знала больше, нежели пишущий эти строки предполагала.

Мне но было безвыгодный вплоть до этого. У меня был принадлежащий план, экой но вороватый равно тщательно продуманный, наравне мои щучьи ловушки нате реке. Однажды ми показалось, который Поль догадался, только ажно разве да так, дьявол ни сотрясение воздуха отнюдь не сказал. Началось со малого, закончилось ложью, обманом, если бы неграмотный куда ему до того.

Началом был фруктовый емкость на грубо сделанный день, во воскресенье. Это содеялось пятого июля, при помощи двушничек ради со временем того, равно как ми исполнилось девять лет.

Все началось со апельсина.


0.

Прежде считалось, зачем автор этих строк безграмотный доросла, чтоб овладевать меня во крепость возьми ярмарку. Мать ко девяти утра отправлялась на Анже равно расставляла частный малюсенький желоб недалеко церкви. Нередко ее сопровождали Кассис другими словами Ренетт. Я оставалась бери ферме равно слышно хлопотала по части хозяйству, даже если в самом деле безвыездно сие эпоха рыбачила нате реке иначе торчала со Полем во лесу.

Но на оный година стало быть иначе. Мать на своей свойственно грубой манере объявила, аюшки? мы сделано отнюдь не стопка равно могу пригодиться. Не столетие ми почитаться ребенком. Она кинула получи и распишись меня стремительный оценивающий взгляд. Глаза цвета жухлой крапивы. «Ну и, — добавила вскользь, чтоб ваш покорнейший слуга неграмотный восприняла что поблажку, — можно, разве захочется, по временам равным образом во Анже съездить; например, во киноискусство снижаться не без; братом равно сестрой…»

Потом автор сообразила, почто это, видно, Ренетт постаралась. На стрефил ни одна собака никак не был в состоянии повлиять. Только Ренетт знала, на правах для ней подлизаться. Как ни сурова была мать, но, по-моему, при случае из ней заговаривала Ренетт, мнение ее теплел, что в утробе почти грубой оболочкой у нее оттаивало. Я буркнула отчего-то во ответ.

— Потом, — продолжала мать, — должны у тебя бытийствовать как например какие-то обязанности. Чтоб далеко не распустилась окончательно. Знать должна, что-то почем.

Я кивнула, попытавшись прикинуться тихоней, слыхать Ренетт.

Но источник протянуть было трудно. Насмешливо вскинув бровь, симпатия бросила:

— Торговать со мной будешь!

Так впервинку во жизни моя персона отправилась вместе с ней во город. Мы поехали получи и распишись двуколке, везя прикрытые брезентом ящики вместе с товаром. В одном ящике лежали сладкие пироги равным образом всякое печенье, на другом — сыры равно яйца, во остальных — фрукты. Было самое початок лета, равно по малой мере земляника мускатная уродилась бери славу, прочие дары помоны покамест сформированный малограмотный успели. А на срок автор сих строк продавали варенье, подслащенное осенней сахарной свеклой.

В топорный число на Анже было людно. По главной улице тесно, безопаска ко колесу, тянулись повозки, велосипеды, груженные плетеными корзинами, маленькие открытые фургоны со бидонами молока; какая-то барышня несла получи голове плато от хлебами; вершина мира тепличных помидоров, баклажан, кабачков, лука, картошки вздымались в прилавках. Тут лотки от шерстью тож глиняной посудой, после этого — вино, молоко, свои консервы, ножи, фрукты, старые книжки, хлеб, рыба, цветы. Мы приехали рано. Около церкви был фонтан, изо которого разрешалось паивать лошадей, его обступали тенистые деревья. В мои дело входило кутать да всучать покупателю товар, на так пора равно как матка принимала деньги. Она обладала феноменальной памятью да способностью считать. Кроме того, на уме держала словник всех цен, не грех было далеко не записывать, да сдачу постоянно выдавала аллегро равным образом безошибочно. Бумажки одиноко во одном кармане накинутой сверх платья робы, монеты поверстно во другом; дальше барыш складывалась во старую жестяную коробку из-под печенья, которую симпатия прятала подо брезентом. До этих пор помню эту коробку: розовая, вместе с розочками в соответствии с краю. Помню, наравне монеты равным образом бумажки соскальзывали путем жестяной край. Банкам матерь отнюдь не доверяла. Она хранила наши накопления во коробке, запрятывая подина секс на погребе, идеже хранились бутылки самого ценного ее вина.

В мои узловой неизящный воскресенье наша сестра сделано ради пора распродали безвыездно яйца да сыры. Присутствие солдат, стоявших у перекрестка, — автоматы нерадиво свисают от плеча, физиономии скучающие, равнодушные — чувствовал каждый. Мать, заметив, что-нибудь ваш покорный слуга пялюсь нате серые кителя, прямо дернула меня вслед за руку, чтоб отнюдь не отвлекалась:

— Чего жевало разинула!

Даже при случае солдаты двинулись на толпу, ты да я делали вид, будто бы их неграмотный замечаем, только резко десница матери вцепилась ми на плечо. Я почувствовала, во вкусе возлюбленная вздрогнула, добро бы возьми лице у нее сносно неграмотный отразилось: спирт остановился неуклонно визави нас. Приземистый, из круглой, красной физиономией, на пирушка жизни некто был в силах существовать мясником сиречь виноторговцем. Голубые глазки кучеряво искрились.

— Ach, was für schöne Erdbeeren! [41]

Игриво, не без; легкой пивной хрипотцой, что разнежившийся филистер на уходящий день. Подхватил жирными пальцами клубничину, сунул во рот.

— Schmeckt gut, ja? [42] — Засмеялся, примерно добродушно. Щеки надул. — Wu-n-der-schön! [43] — Изобразил удовольствие, комично выкатывая в меня глаза.

Я слепо улыбнулась.

Мать предостерегающе сжала мое плечо. Я ощутила страшный теплота ее пальцев. И заново взглянула для немца, пытаясь уяснить причину ее напряжения. Он показался ми безграмотный страшнее тех, который время ото времени наведывался ко нам на деревню; моя особа бы сказала, даже если поменьше страшным, во своей высокой шапочке не без; козырьком равно от одним-единственным пистолетом во кобуре. Я опять-таки улыбнулась, скорехонько н`азло матери, нежели почему-нибудь еще.

— Gut, ja, [44] — повторила я, кивнув.

Немец вновь рассмеялся, взял до этих пор одну клубничину равным образом езжай наоборот чрез толпу, неуклюже безотрадный во своей черной форме в фоне рыночного многоцветья.

Позже мама попыталась ми объяснить. Опасна всякая военная форма, а черная — опасней всего. Черные — сие малограмотный несложно военные, сие армейская полиция. Даже другие немцы их боятся. Эти способны возьми всякое. То, в чем дело? ми только девять лет, их невыгодный остановит. Чуть неграмотный что-то около ступила, за скоротечный срок пристрелят. Пристрелят? Наверное, моя особа ослышалась. Лицо у матери было каменное, да напев дрожал, равно симпатия до этого времени прикладывала ладоши для виску вот так клюква равно беспомощно, на правах как сейчас приближались ее головные схватки. На меня ее предуведомление особого поведение неграмотный возымело. Это была моя первая что на витрине ко носу пленум от реальным врагом. Потом, получи верхушке Наблюдательного Пункта, аз многогрешный даже если со некоторым разочарованием вспоминала того немца наравне произведение очень безобидное. Я ожидала увидать хоть сколько-нибудь больше впечатляющее.

Базар заканчивался на полдень. Мы поуже издревле по сию пору распродали, да задержались, чтоб купить себя кое-чего равным образом подвернуть всякие остатки, которые нам от времени до времени перепадали через других владельцев лотков: перезрелые фрукты, ноги мяса, подгнившие овощи, которые сделано воспрещается хранить. Мать послала меня ко зеленщику, а самочки тем временем сторговала кусочек старого парашютного шелка у торговки шитьевым товаром мадама Пети; чисто свернув, сунула отрез во углубление передника. Материю во те полоса сыт в соответствии с горло было нелегко, наша сестра совершенно ходили во перешитом изо старого. Мое платье, например, было стачано изо двух разных: дымчатый бюстье равно синяя полотняная юбка. Парашют, сказала мать, нашли во закраина напрямик вслед Курлэ, равно в эту пору с него выйдет новая блузка про Ренетт.

— Кучу денег выкинула, — ворчала мамка в таком случае ли со гордостью, так ли сердито. — Ишь, на правах умеет их народ приспосабливаться, ажно да на войну. Падать падают, а приземляются получи и распишись по сию пору четыре.

Я спросила, насчет кого она.

— Да евреи, — ответила мать. — Эти с пыли денежка делают. За малый клочочек шелка столько заломила, а как-никак самой ни гроша далеко не стоило.

Она сказала сие вне всякого возмущения, инда со некоторым восхищением. На моего вопрос, нежели а занимаются евреи, нечетко пожала плечами. Видно, хозяйка подробно отнюдь не знала.

— Наверно, тем же, нежели да мы. Крутятся. — Она погладила согласно карману, идеже лежал шелк, равно понизив голос сказала: — Но постоянно ж несправедливо. За итог других.

Мне сие показалось нелепым. Подумаешь, столько страстей по поводу какого-то куска шелка. Но готовность Ренетт было законом. Ей предназначались кусочки бархатных лент, ради ними приходилось бездействовать на очереди, их приходилось получай нечто выменивать; соль земли с старых материных платьев; белые гольфики, чтоб брести и оный и другой дата на школу. И примерно автор сих строк вместе с Кассисом отнюдь не удостаивались ничего, исключая башмаков бери деревянной подошве, у Ренетт были кожаные черные туфельки от пряжками. По мне, приблизительно в угоду бога. Я привыкла для материным странностям.

Словом, вместе с порожний корзинкой моя персона обходила лотки. При виде меня люди, знавшие оборона наши беды, отдавали ми то, что-то неграмотный сумели продать: пару дынь, малость баклажан, эндивий, шпинат, кочень брокколи, пригоршню мятых абрикосов. Булочник, у которого автор купила хлеб, взъерошив ми шерсть белой через страдания пятерней, кинул во мою корзинку пару круассанов. Поболтала от торговцем рыбой для наши рыбацкие дела, равным образом возлюбленный сунул ми хороших рыбных обрезков, аж на бумагу завернул. Когда ботвинник отвернулся, оттаскивая комод вместе с красным луком, автор этих строк застряла у его фруктово-овощного прилавка, из всех сил стараясь, чтоб меня никак не выдали глаза.

И тутовник аз многогрешный увидела его получи земле, стойком у прилавка, поблизости со ящиком цикория. Тогда апельсины были редкость; обернутые кажинный во лилово-красную мягкую бумажку, они лежали получи и распишись подносе возьми самом солнце. Я аж неграмотный надеялась отведать несмотря на то бы единственный во главный но моего побывка на Анже, равным образом гляди они, лежали здесь, гладкие да таинственные во своей бумажной оболочке, высшая отметка апельсинов, выложенные во ряд, чтоб перепаковать заново. Внезапно ми захотелось ухватить апельсин, захотелось что-то около неистово, таково неудержимо, что такое? хлеще ни что касается нежели моя персона равно не далеким через что за мысли малограмотный могла. Другой экий потенциал успокаивать мамаша никак не представится.

Ближайший ко ми апельсинчик лежал сверху самом краю подноса, под насчет мои носка. Зеленщик как прежде стоял ко ми спиной. Его помощник, мальчишка, объединение виду сверстник Кассиса, был занят укладыванием ящиков во монопосто грузовичка. Кроме автобусов, после этого других машин почти не безвыгодный было. Выходит, пронеслось во мыслях, торговец персона неграмотный бедный. Значит, моему замыслу нетрудно раскопать оправдание.

Сделав вид, лже- рассматриваю груду мешков от картошкой, аз многогрешный скинула со бежим сабо. Потом неощутительно потянулась в будущем разутый ногой равно пальцами, натренированными ради годы лазанья до деревьям, столкнула цитрус вместе с подноса. Он откатился, на правах равно было задумано, отдаленно вбок, частью скрывшись перед зеленой клеенкой, прикрывавшей сосед желоб держи козлах.

Я точно по волшебству набросила получи цитрус корзинку, а там наклонилась, на правах примерно выбросить камешек изо сабо. В просвете посредь ногами моя персона видела, на правах торговец поднимает со владенья оставшиеся ящики от товаром да водружает их на комби грузовичка. Он малограмотный заметил, который аз многогрешный проделала трюк, с намерением представить апельсинчик ко себя во корзину.

Как просто. Все оказалось чрезвычайно просто. Сердце у меня шибко билось, ланиты пылали в такой мере неистово, что-то пишущий эти строки была уверена: неизбежно кто-нибудь заметил. Апельсин на корзинке казался ми тяжелым, по правилам боевая граната. Я выпрямилась на правах ни на нежели безвыгодный бывало, повернулась, чтоб шествовать для лотку матери.

И тутовник однако вот ми оборвалось. С того края площади единовластно с немцев во все глаза получи и распишись меня смотрел. Он стоял у фонтана, крошечку ссутулившись, да курил сигарету, зажатую среди пальцев во округленной ладони. Рыночная народ обходила его стороной; возлюбленный стоял поодиночке ото сутолоки равно никак не отрываясь глядел получай меня. Он, несомненно, видел, наравне моя персона стянула апельсин. Просто отнюдь не был в силах малограмотный видеть.

Я смотрела нате него в качестве кого завороженная, отнюдь не на силах рассудок помрачился из места. Скулы напряглись. Запоздало пришли для догадливость рассказы Кассиса оборона бесчеловечность немцев. Этот а легко стоял да смотрел получи меня. Интересно, что немцы расправляются со ворами? И шелковица одновременно спирт ми подмигнул.

Я сызнова минутка смотрела получи него, позднее резким движением повернулась равно пошла, пылая щеками, примерно равным образом вдумываться забыв относительно апельсинчик бери дне корзинки. Я далеко не смела вновь взвихрить бери немца глаза, хотя бы ростильня матери был около через того места, идеже симпатия стоял. Меня где-то весьма колотила дрожь, равно автор безвыгодный сомневалась, зачем стрефил заметит, же симпатия для меня хоть малограмотный взглянула. Я однако момент чувствовала задом взор сего немца; его лукавое, насмешливое подмигивание, определённо гвоздь, дырявило ми голову. Я, казалось, целую бесконечность ждала да ждала удара, а удара безграмотный последовало.

Потом наш брат поехали домой, разобрав кровный ящик равно сложив полотно да сиденье наоборот во двуколку. Я сняла кошелка от морды кобылы равно осторожно, взявшись в ряду оглобель, повела ее прочь, всё-таки миг чувствуя затылком зрение немца. Апельсин был спрятан во мешок передника, заранее окутанный вот влажную газету ото торговца рыбой, чтоб матка далеко не учуяла. Руки моя особа держала во карманах, чтоб цитрус невзначай далеко не выпятился равно безвыгодный вызвал у нее подозрений. За всю обратную с дороги мы малограмотный проронила ни слова.


0.

Про померанец мы отнюдь не рассказала ни единой душе, за вычетом Поля, а ему лишь только потому, зачем спирт врасплох заявился получи Наблюдательный Пункт равно застал меня на пора любования моим трофеем. Поль впервинку во жизни увидал апельсин. Сначала принял его вслед мячик. Потом взял во руки, подержал, перекатывая с ладони на ладонь, только-только ли неграмотный благоговейно, в духе лже- сия редкость сейчас расправит волшебные крыла да улетит.

Мы разрезали отродье пополам, держа половинки надо двумя широкими листьями, чтоб никак не пролить ни лекарство драгоценного сока. Это был замечательный, тонкокожий апельсин, не без; легкой кислинкой во глубинах своей сладости. Помню, что наша сестра подлизывали весь капельки сока, в качестве кого выгрызали зубами пульпа со корки, что позже высасывали остатки, все еще изумительный рту безвыгодный отсюда следует трудно да вязко. Поль крохотку неграмотный ухнул кожуру книзу не без; верхушки Наблюдательного Пункта, мы уместно его удержала.

— Дай мне, — сказала я.

— Зачем?

— Нужно кое к чего.

Когда возлюбленный ушел, ваш покорный слуга осуществила последнюю порцион своего замысла. Порубила перочинным ножиком двум половинки апельсинной кожуры получи и распишись мелкие кусочки. Пока резала, бил на ноздри зловоние апельсинового масла, горький, будоражащий. Листья, которые наша сестра использовали возмещение тарелок, ваш покорный слуга также порубила; душок ото них шел слабый, только равно они пригодятся, чтоб очистки подольше далеко не высыхала. Потом пишущий эти строки сложила эту соединение на муслиновый лоскут, слямзенный с материнской кладовки, равно туго-натуго увязала. После положила муслиновый мешочек от его пахучим содержимым на жестянку из-под табака да сунула ее во карман.

Все, готово.

Из меня получился бы отличный убийца. Все было тщательно спланировано, мелкие пахтанье преступления ликвидированы во считаные секунды. Я выкупалась на Луаре, ради снести из себя малейшие остатки запаха — из рта, со щек, из рук; терла грубым речным песком ладони предварительно красноты, вплоть до ссадин, вычищала почти ногтями концом заостренной палочки. Идя чрез выкос сообразно дороге для дому, срывала пучки дикой мяты, терла подина мышками, руки, коленки равным образом шею, воеже мало-мальский симптом запаха погасить жарким ароматом свежих мятных листьев. И родительница ни плошки безграмотный почуяла, от случая к случаю автор этих строк явилась домой. Она готовила тушеную рыбу с рыночных обрезков, по части дому с кухни плыл непроницаемый запах розмарина, чеснока, помидоров да шипящего масла.

Отлично. Я тронула табачную жестянку во кармане. Очень аж отлично.

Конечно, скорее бы сие был четверг. Ведь в области четвергам Кассис из Ренетт как правило ездили на Анже, во текущий праздник им выдавались карманные деньги. Считалось, что-нибудь перед карманных денег автор этих строк временно никак не доросла — получи ась? ми их тратить? — хоть ваш покорнейший слуга была уверена: стрела-змея моя особа бы нашла получи и распишись что. К тому же, говорила моя персона себе, вышел гарантии, что-то мои конспект сработает. Сначала полагается его испробовать.

Предварительно приоткрыв, ваш покорный слуга спрятала жестянку около печку во внушительный комнате. Печка, конечно, была холодная, так трубы, соединявшие ее вместе с теплой кухней, были хватает горячи для того осуществления мои плана. Через изрядно минут содержание муслинового мешочка начатие выделять хлесткий запах.

Мы уселись обедать.

Жаркое получилось отменное; малиновый овощ из помидорами, со чесноком равным образом травами, гашенный на белом вине, кусочки рыбы умильно поблескивали середь жареного картофеля равным образом головок лука-шалота. Свежее зарез на те полоса было редкостью, же пикули да мы вместе с тобой выращивали сами, да у матери было припрятано подина полом на погребе три дюжины бутылок оливкового масла, а вот и все элита сорта белого вина. Я со жадностью накинулась получай еду.

— Буаз, убери локти со стола! — Резко окрикнула меня мать, да автор заметила, наравне ее сосиски привычным жестом самочки собою тянутся ко виску, равно органически улыбнулась. Сработало.

Мать сидела ближе всех ко трубе.

Мы ели молча, равным образом сызнова пару единовременно ее пальцы, крадучись, ползли вверх, за щекам, ко глазам, ко вискам, во вкусе бы проверяя, вплотную ли прилегает кожа. Кассис из Рен молчаливо уткнулись носами на тарелку. Воздух давил, дневная жара наливалась свинцом, равно у меня самой ото жалости только-только далеко не заболела голова.

Внезапно стрефил энергично сказала:

— Пахнет апельсином. Кто принес апельсины во дом? — Голос пронзительный, разящий. — Ну, отвечайте?

Мы не проронив ни звука замотали головой.

Снова так но передвижение руки. Теперь мягче, грабки щупают, потирают кожу.

— Я знаю, автор этих строк чувствую, пахнет апельсином. Никто как следует на жильё их неграмотный приносил?

Кассис не без; Рен сидели после этого нас с табачной жестянки, для тому а их через нее отделяла равным образом кастрюля, источавшая страстный запах провинность да рыбы на масле. Поскольку материнские приступы были нам ранее далеко не во новость, брату от сестрой об эту пору отнюдь не пришло бы равно на голову, который смрад апельсина существует возьми самом деле, невыгодный во материнском воображении. Я заново улыбнулась, нате текущий присест незаметно, прикрывшись рукой.

— Буаз, хлеб, пожалуйста!

Я подала ей черный хлеб на круглой корзиночке, возлюбленная взяла кусок, стала разминать его лично бери красной клеенке, надавливая пальцами мякоть, кроша по части столу. Меня бы возлюбленная вслед за такое обязательно нелюбезно одернула.

— Буаз, десерт принеси, пожалуйста.

Я вышла за стола со на волоске скрываемым чувством облегчения. От напряжения равно страха даже если подташнивало; мы корчила глупые рожи на начищенные перед блеска днища сковородок. На третье блюдо было приготовлено кушанье из фруктами равным образом материным печеньем, понятно, раскрошившимся; — красивое симпатия распродала, на на хазе оставила неудавшееся. Я заметила, аюшки? матка из подозрением осматривает привезенные нами из базара абрикосы, вертит пизда глазами, аж обнюхивает, будто бы какой-то изо них может угадать замаскированным апельсином. Теперь блат у нее безграмотный отрывалась ото виска, чисто защищала лупилки через солнечного света. Взяла половинку печенья, раскрошила, оставила сверху тарелке.

— Рен, посуду мыть! Я, пожалуй, пойду для себе, прилягу. Кажется, паки голову рвать жилы начинает.

Голос матери нонче невыгодный дрожал, только лишь ведомый тик, токмо слабое беспрестанное портаменто щипанцы по мнению щеке для виску выдавали ее недомогание.

— Рен, малограмотный не обращай внимания задернуть занавески наглухо. И ставни. Буаз, чтоб тарелки разложить как бы следует. Смотри отнюдь не забудь.

Даже во этом состоянии симпатия пеклась об том, чтоб поберечь взбудораженный ею порядок. Чтоб тарелки были составлены согласно размеру равно цвету, каждая протерта мягкой салфеткой да после досуха вытерта чистым, крахмальным чайным полотенцем. Чтоб ни аза малограмотный сохранять неприбранным сохнуть получай кухонном столе; дрянный поблажки. Чайные полотенца ровными рядами вешались подсушиваться получи веревке.

— Мои элита тарелки помой горячей водой, слышишь? — Это сказано сварливо; дались ей ее элита тарелки. — Да неграмотный позабудь вытереть, от обоих сторон. И никак не смей устранять мои тарелки, ноне влажные, слышишь?

Я кивнула. Она повернулась, скривившись.

— Рен, проследи, что сделает.

Глаза горели странным лихорадочным блеском. Она взглянула получи и распишись часы, ее удивления достойно передернуло.

— И двери заприте. Ставни тоже. Наконец-то, кажется, возлюбленная собралась уходить. То да мастерство оборачивалась, медлила, аспидски безвыгодный желательно ей поручать нас одних, давать самим себе, своим маленьким тайнам. Бросила ми отрывисто, где-то неестественно, со затаенной тревогой:

— В общем, Буаз, отнюдь не забудьте касательно тарелок, сие все. И ушла. Было слышно, на правах возлюбленная наливает воду на рукомойник на ванной. Я задернула тяжелые шторы на большущий комнате да разом склонилась, чтоб выбухать табачную жестянку. Потом вышла во ход равным образом сказала громко, чтоб возлюбленная услыхала:

— Пойду на спальнях до сей времени прикрою!

Начала ваш покорнейший слуга со спальни матери. Я закрыла ставни, задернула занавески да скрепила в ряду собой, позже бурно оглянулась. Из ванной старым порядком доносился плеск воды, было слышно, как бы источник чистит зубы. Быстро да яко жулик в нощи ступая, аз многогрешный вынула ее подушку с полосатой наволочки, в рассуждении сего кончиком перочинного ножика проделала маленькую дырочку во шве равно пропихнула вглубь муслиновый мешочек. Рукояткой ножа автор пропихнула его равно как дозволено дальше, дабы дьявол безвыгодный выпирал для поверхности. Потом из смело бьющимся сердцем всунула подушку на наволочку, разгладила морщины держи одеяле, чтоб безграмотный будить подозрений. Мать ввек подмечала такие вещи.

И успела что однова вовремя. Мы столкнулись со матерью во дверях, хотя она, как например равным образом взглянула получи и распишись меня из подозрением, никак не проронила ни слова. Вид у нее был рассеянный, суждение блуждающий, ставни полуоткрыты, черные из сединой букли распущены. От нее веяло мылом, равным образом на коридорном полумраке возлюбленная была похожа сверху дама Макбет — эту историю ваш покорнейший слуга давеча подхватила на одном с журнальчиков Кассиса: в таком случае потрет рычаги корешок по части дружку, ведь поднимет ко виску, гладит, точно бы баюкает, опять потрет дружище что до дружку, личиной неграмотный бекмес апельсина, а кровопролитие пристала ко ним несмываемым пятном.

На минута мы застыла во нерешительности. Она показалась ми таковский постаревшей, экий уставшей. Уже равным образом у меня початие от против воли трепыхаться во висках да мелькнула мысль: что-то вместе с ней будет, разве автор немедленно подойду равно уткнусь головой ей на плечо? Глаза негаданность обожгло. Зачем, на хрен ваш покорнейший слуга всё-таки сие делаю? Но после этого мы вспомнила насчет Матерую, притаившуюся на мрачной глубине, ее дикий, недобрый зрение равным образом ради ту награду, зачем таится на ее чреве.

— Ну? — скупо равно вяло сказала мать. — Что выпучилась, наравне идиотка?

— Ничего. — Снова во глазах следственно сухо. Даже головная ноталгия стала убираться круглым счетом но внезапно, равно как появилась. — Так просто.

Дверь закрылась, щелкнул замок. Я вернулась во большую комнату, идеже меня дожидались братишка из сестрой. Про себя ваш покорнейший слуга усмехалась.


0.

— Психованная!

Это опять-таки Ренетт. Привычный выкрик беспомощности, эпизодически весь аргументы исчерпаны.

Нельзя сказать, в надежде ми медленно пришлось ее уламывать; одно деятельность — любовь для помаде равным образом кинозвездам, хотя относительно доводов потенциал сестры во всякое время были ограниченны.

— Сейчас-то с каких щей нельзя? — наседала автор этих строк держи нее. — Она проспит прежде середины завтрашнего дня. Вот сделаем всё-таки в соответствии с хозяйству равно можем как ни в чем не бывало подаваться получи всегда фошка стороны. — Я намекающе взглянула возьми Ренетт, давая понять, ась? рукоделие не без; помадой непостоянно до сего поры малограмотный закрыто. Всего двум недели прошло. Я безграмотный забыла. Кассис от любопытством посматривал получи и распишись нас; мы была уверена, Ренетт ни пустозвонство ему безграмотный сказала.

— Она взбесится, когда-никогда узнает, — медленным темпом проговорил Кассис.

Я дернула плечом:

— Откуда? Скажем, что-то на перелесок ходили лешье мясо искать. Очень может быть, в чем дело? для нашему возвращению возлюбленная до этих пор равным образом безвыгодный поднимется.

Кассис обескураженно молчал. Ренетт бросила в него взгляд, умоляющий, тревожный; сказала, держи сего в один из дней ранее потише:

— Ладно, Кассис… Она знает. Она выведала про… — Голос ее сорвался. — Пришлось ей что рассказать, — закончила единомышленница из виноватым видом.

— А, чтоб обрезки твоей здесь отнюдь не было оно что!

Кассис для момент задержал держи ми взгляд, да ми показалось, как на данный секунда кое-что посередь нами меняется. В его взгляде мелькнуло черт знает что подобно восхищению. Он пожал плечами: Да пусть, какая разница] — а зырк целое но был настороженный, встревоженный.

— Я невыгодный виновата, — сказала Ренетт.

— Понятно. Это возлюбленная — хитрюга. Верно, хитрюга? — шаляй-валяй бросил Кассис. — Рано либо перед смертью не надышишься по сию пору эквивалентно бы пронюхала. — Это была наивысшая похвала, равно пару месяцев обратно у меня бы через таких слов нюни потекли, так в тот же миг автор смотрела бери брата невыгодный моргнув.

— Вдобавок, — продолжал Кассис тем а тоном, — буде ей рассказать, симпатия матери безграмотный протрепется.

Мне было только девять, ваш покорнейший слуга была смышленая неграмотный в области годам, однако весь но пока что хватает мала равным образом обиделась получай как-нибудь брошенное оскорбление.

— Я малограмотный трепло,  — Кассис повел плечами.

— Мне что? Поезжай получи здоровье, лишь только поквитаться вслед за себя будешь сама, — припечатал симпатия равнодушно. — С почему сие нам вслед за тебя платить? На велосипеде довезу. А засим — наравне знаешь. Остальное твоя забота. Идет?

Это был вызов. Это было написано у него в лице. Кассис улыбался презрительно, малограмотный чрезвычайно добродушной улыбочкой старшего брата, какой-никакой соглашаться разбиться со сестренкой последней шоколадкой, а может равно приближенно чрезвычайно спичкой смазать ей руку, зачем экстравазат темными пятнами запечется перед кожей.

— Но тогда у нее бог миловал карманных денег, — сумрачно сказала Ренетт. — Зачем ей в этом случае вместе с нами…

Кассис крепко махнул, во вкусе отрезал: сказал — равным образом всегда тут. И скрестив получи титьки руки, не без; праздник а улыбочкой ждал, что-то аз многогрешный скажу.

— Ну равно прекрасно, — отозвалась я, стараясь придерживаться в духе позволяется невозмутимей. — Договорились.

— Отлично, — кивнул брат. — Раз так, будущее едем.


0.

Тут автор засуетились сообразно хозяйству. Из колодца натаскали ведрами воду во кухню про готовки равным образом мытья посуды. Горячей воды у нас неграмотный было — никакого водопровода вообще, всего-навсего портативный аэролифт у колодца, во нескольких ярдах через двери во кухню. Электричество неграмотный спешило на Ле-Лавёз, да в некоторых случаях баллонный метан стал редкостью, да мы от тобой готовили пищу получи и распишись валежный плите. Очаг был у нас вот дворе, огромный, старомодный, растапливаемый углем, равным образом сам, в духе сахарная голова, — конусом. Прямо подле из колодцем. Если требовалась вода, автор сих строк брали ее оттуда, одиночный качал насос, иной держал ведро. Колодец прикрывался деревянной крышкой, которая со давних пор, вновь предварительно мой появления держи свет, держи кто ни попало событие запиралась висячим замком. Втихую с матери наша сестра плескались почти насосом, ныряли лещадь холодную струю. У матери держи виду приходилось нуждаться корытами от водой, нагретой на медных тазах возьми печке, да шершавым темным дегтярным мылом, скоблившим кожу, в точности пемза, да оставлявшим бери поверхности воды серую пену.

В так воскресенье пишущий сии строки знали, что такое? родимая предварительно вечера вместе с постели далеко не поднимется. Слышали, вроде возлюбленная стонет ночью, ворочается вместе с боку бери сторона держи старой кровати, в которой до тех пор от ней спал отец; ведь беспричинно встанет, начнет ступать взад и вперед объединение комнате, на духоте открывает окно, очки распахиваются со громким стуком, что-то около который половая принадлежность дрожит. Я продолжительно лежу никак не смыкая глаз, слушаю, равно как симпатия ходит наверху, топает ногами, вздыхает да бормочет нечто относительно себя прерывистым шепотом. Около полуночи ваш покорный слуга засыпаю, хотя приближённо сквозь период просыпаюсь да опять-таки слышу: мамаша невыгодный спит.

Сейчас меня поражает мое бездушие, однако о ту пору ничего, выключая затаенной радости, автор этих строк безграмотный испытывала. Ни малейшего раскаяния во своем поступке, ни малейшей жалости для ее страданиям. Тогда автор сего малограмотный понимала, автор да представления далеко не имела, экий мукой может замотаться бессонница. Казалось легко невероятным, чтоб запрятанный на подушку крохотный мешочек был в силах поделаться источником неимоверных страданий. Чем сильнее возлюбленная вертелась равным образом маялась в подушке, тем, надо быть, сильней с лихорадочно-потного тепла шеи становился запах. Чем сильней запах, тем нестерпимей нарастало предчувствие. Она говорила себе: вона сейчас, ваш покорнейший слуга аккуратно знаю, начнет недомогать голова. Почему-то предположения в отдельных случаях случается нестерпимей, мучительней, нежели хозяйка боль. Оно, непреходящей складкой врезавшись во лоб, металось на мозгу, определённо ондатра во западне, гоня сон. Нюхом мамка в точности угадывала апельсиновое присутствие, около этом понимая, почто такого являться невыгодный может — Господи, отколь после этого приняться апельсинам? — а цитрусовый запах, горьковатый, старчески пожухлый, источала каждая пылиночка во ее комнате.

Она поднялась во три часа равным образом зажгла лампу, чтоб произвести писание на альбоме. Знать об этом моя персона ни за что никак не могла — матерь вовеки безвыгодный помечала дат, да до этого времени но моя персона поняла.

«Нынче худо, в духе никогда», — пишет она. Мелкий почерк, очередь лилово-чернильных муравьев расползлась до странице.

Лежу во постели равно думаю, удастся ли по отношению ко всему уснуть. Хуже сего нисколько малограмотный может быть. Лучше б ополоуметь, чтоб нуль малограмотный чувствовать.

И позже ниже, подина рецептом картофельного челнок не без; ванилью, симпатия пишет:

Меня рассекло пополам, что те часы. Чего неграмотный взбредет на голову на три часа ночи.

Потом возлюбленная встала, с намерением приобрести таблетки морфина. Она хранила их на шкафчике на ванной, недалеко вместе с бритвенным прибором мой убитого отца. Я слышала, как бы открылась дверь, вроде усталым скрипом отдавались натертые доски лещадь ее влажной с пота ногой. Стук бутылочки равным образом звяк чашки в рассуждении кувшин, при случае симпатия наливала на нее воду. Шестичасовая сон бежит ото глаз совершенно могла становиться на конце концов причиной ее головных болей. Как бы в таком случае ни было, нет-нет да и пишущий эти строки проснулась утром, мама спала в качестве кого убитая.

Ренетт вместе с Кассисом до данный поры безграмотный проснулись. Свет, сочившийся из-под тяжелой шторы, был зеленоватый, бледный. Должно быть, высшая отметка утра; часов у нас во спальне никак не было. Я села во кровати, нащупала на полумраке одежду, амором оделась. Каждый переулок маленькой комнаты был ми заништяк знаком. Прислушиваясь для дыханию Кассиса равным образом Рен — Кассис дышал чаще, не без; легким присвистом, — аз многогрешный тихо-тихо прошла мимо их кроватей. До того наравне они проснутся, ми желательно ждать свершить уйму дел.

У двери во спальню матери моя особа прислушалась. Тихо.

Я знала, зачем возлюбленная приняла близкие таблетки, равным образом нужно думать, спит крепко, а осмеливаться ми невыгодный хотелось. Очень политично автор повернула дверную ручку. Доска у меня лещадь ногой выстрелила равно как изо пушки. Я замерла бери ходу, вслушиваясь на дуновенье матери, безвыгодный сбился ли ритм. Дыхание ровное. Я толкнула дверь. Одна створка приоткрыта, равным образом на комнате светло. Мать лежала несмотря на кровати. Ночью она, мечась, сбросила вместе с себя покрывало, одна прокладка валялась нате полу. Поверх дальнейший лежала ее отброшенная в сторону рука, вершина во неловкой позе притулилась у края подушки, грива свесились вплоть до пола. Без особого удивления моя персона обнаружила, что-нибудь возлюбленная лежит во вкусе присест в праздник подушке, много моя особа упрятала муслиновый мешочек. Я присела сверху корточки. Мать дышала глубоко, медленно. Под посиневшими веками самобытно блуждали зрачки. Осторожно моя персона подползла пальцами для ее подушке.

Это оказалось просто. Пальцы нащупали узелок на самом центре, повели его отступать ко дырке на наволочке. Нащупав мешочек, моя персона ногтями подтянула его ко себя равным образом в конце концов счастливо выкатила изо укрытия по прямой на ладонь. Мать малограмотный шевельнулась. Только бельма пульсировали равным образом подергивались перед потемневшими веками, что якобы без передышки следили вслед за чем-то ярким, ускользающим. Рот был полуоткрыт, слюнный отпечаток ниточкой протянулся соответственно щеке по течению ко матрасу. Что-то подтолкнуло меня подарить мешочек ко самым ее ноздрям, сперва помяв, чтоб посильнее пахло, да симпатия печально застонала изумительный сне, глава метнулась прочь, брови сдвинулись. Я заново сунула мешочек для себя на карман.

Потом предстояло произвести основное. Я напоследях оглянулась для мать, равно как для опасное, притворившееся спящим дикое животное. И подошла ко каминной полке. Там стояли часы. Тяжелые, от круглым циферблатом на стеклянном футляре со позолотой. Они окончательно безграмотный вязались вместе с маленькой черной каминной решеткой, были усердствовать вычурны для того материнской спальни, хотя родительница унаследовала их ото своей матери равным образом жуть ими дорожила. Приподняв кривой неподвижный купол, аз многогрешный сторожко перевела стрелки назад. На высшая отметка часов. Шесть. После аюшки? который раз накрыла.

Все, что такое? стояло держи полке, — фотографию отца на рамочке, пока что одну женскую, к тому идет бабушкину, глиняную вазу со засохшими цветами, блюдечко из тремя заколками ради шерсть равно одним засахаренным миндальным орехом, оставшимся со временем крещения Кассиса, — моя персона методично преобразовала. Фотографии повернула для стенке, вазу поставила получай пол, вынула заколки с блюдечка, опустила во имущество брошенного материнского фартука. Затем подобрала ее одежду да разложила в области комнате на художественном беспорядке. Одно башмак примостила получи и распишись кайма лампового абажура, другое положила сверху подоконник. Платье осторожно повесила получи планка вслед за дверь, а передник распластала в области полу, во вкусе скатерку получай пикнике. Под развязка аз многогрешный открыла ее костюм равно распахнула дверцу настолько, чтоб закачаешься внутреннем зеркале отразилась шконцы равно она, лежащая сверху кровати. Чтоб, рано или поздно проснется, сие приёмом равно увидала.

На самом деле никакого злого умысла у меня во голове малограмотный было. Я малограмотный собиралась ей вредить, легко хотела сгрудить ее со толку, пусть себя на здоровье решит, якобы устроенный ей почин был нате самом деле равно сколько возлюбленная во беспамятстве передвигала вещи, раскладывала одежду, переводила стрелки бери часах. Еще родоначальник рассказывал, что, бывает, возлюбленная сделает что-то, а впоследствии невыгодный помнит, который делала, да что такое? ото дикой боли да смятения у нее плыло во глазах, неграмотный говоря еще ради голову. Внезапно ей чудилось, примерно пора во кухне разрезаны пополам, одна половинка на честном слове видна, а вторая равно ни капельки исчезла, равно где бы нее пустота, лишь только голая стена; тож внезапно этиловый оболочка самоуправно по части себя оказывался далеко не там, идеже стоял, передвигался согласно другую сторону через тарелки. Или глядишь у человеческого лица — моего, или — или отца, alias Рафаэля изо кафеюшка — стиралась полоть черт, в духе впоследствии который-нибудь жуткой операции, иначе говоря возлюбленная читает, а женка страниц с поваренной книги негаданность исчезает равным образом оставшиеся буквы пляшут хуй глазами равным образом ни ложки не дозволяется разобрать.

Правда, в то время об всех сих подробностях ваш покорнейший слуга равно убеждения никак не имела. Многое узнала только лишь изо того альбома, с ее каракулей, некоторые люди языкоблудие были нацарапаны личиной во лихорадке, слово в слово для грани отчаяния, — «Чего безграмотный взбредет во голову на три часа ночи», — иные казались казенными, по-видимому медицинского заключения, определяющего симптомы не без; холодной пытливостью аналитика: «Меня, как бы те часы, рассекло пополам».


00.

Я вышла с дома, нет-нет да и Рен вместе с Кассисом снова спали, рассчитывая, который у меня приближенно полчаса, чтоб обернуться, временно они малограмотный проснутся. Оглядела небо: оно было ясное, зеленоватое, со светло-желтой полосой у горизонта. Уже, требуется быть, минут червон во вкусе рассвело. Надо спешить.

Я взяла изо кухни ведро, надела сабо, поджидавшие держи коврике у двери, да со всех ног помчалась для реке. Срезала линия вследствие заднее закраина Уриа, идеже семечки воздели приманка бархатистые, пока что баксы головы для небу. Я бежала пригнувшись, невидимая во листве, ведерце в таком случае равно деятельность доска соответственно ногам. Не все прошло да пяти минут, равно как мы была сейчас у Стоячих Камней.

В пятью утра Луара, подернутая дымкой, безмятежна равным образом великолепна. Вода на сии пора прямо чудо, прохладная равным образом загадочно-бледная, песчаные берега встают надо рекой, аккуратно забытые континенты. Вода пахнет ночью, а держи поверхности в таком случае тут, в таком случае после искры нового дня играют слюденистыми отблесками. Сняв обувь равно платье, автор этих строк критическим взглядом окинула воду. Она казалась целиком и полностью неподвижной. Последний изо Стоячих Камней, Сокровищный, находился, наверное, футах во тридцати через берега; вид воды у его основные положения казалась темно гладкой, равно как шелк, а сие означало, что-нибудь подина ней бурлит сильное течение. «Там позволительно утонуть, — предисловий пронеслось на мыслях, — равным образом ни одна собака инда безвыгодный узнает, идеже меня искать».

Но выбора далеко не было. Кассис бросил ми вызов. Я должна вносить из-за себя сама. А в такой мере на правах своих карманных денег у меня нет, шанс всего только одна: огрести кошельком, припрятанным во Сундуке Сокровищ. Конечно, кушать вероятность, сколько Кассис вынул оттоле кошелек. Если так, придется устроиться нате угроза равно затянуть деньга у матери. Но сего малограмотный желательно бы. Не потому, что-то отнимать плохо, а по причине потрясающей памяти матери держи цифры. Она помнила, как у нее денег, вплоть до последнего сантима, равно значит, мое мазурничество незамеченным отнюдь не пройдет.

Нет. Только Сундук Сокровищ.

С тех пор в духе у Кассиса со Ренетт закончились занятия, получай реку они кое-когда наведывались. У них были домашние богатства — взрослые, — своя тайная радость. В кошельке оставалось лишь порядком монеток, неграмотный чище туман франков. Я рассчитывала держи нерадивость Кассиса равно держи его уверенность, что, за исключением него, ни одна живая единица неграмотный сможет достичь прежде коробки, привязанной ко дальнему столбу. Потому была убеждена, что-нибудь монеты так же там.

Осторожно мы сползла согласно берегу стоймя на воду. Она была холодная, речным илом обволокло грабки ног. Я брела вперед, доколь влага отнюдь не дошла предварительно пояса. И тут, почувствовав течение, нелюбезно дернулась, как бы псина получи поводу. Господи, оно еще катило изумительный всю мощь! Вытянула руку, уперлась на основной столб, оттолкнулась с него на сторону течения, сделала сызнова шаг. Я знала, ась? напрямик впереди — яма, ведь место, не без; которого этот, снова пустячный борт Луары обрывается неизвестно куда на тартарары. Когда Кассис отправлялся на близкий заплыв, на этом месте симпатия всегда притворялся, мнимый тонет, всплывал животом выспрь в сфера мутной воды, бил руками, орал, отплевываясь бурой луарской водой. Вечно он, и так придуривался неоднократно, сбивал Рен от панталыку, симпатия кажинный раз, еле дьявол погружался не без; головой подина воду, на ужасе визжала.

У меня для подобные трюки времени неграмотный было. Носком автор этих строк нащупала во воде обрыв. Вот он. Я со всей силы оттолкнулась с дна, целясь напротив течения, так, с намерением прийтись по правую сторону через Стоячих Камней. Вода возьми поверхности была теплей да движение неграмотный такое быстрое. Я бойко поплыла чуть сообразно дуге с первого Стоячего Камня ко второму. Между ними, протянувшимися неровным строем ото берега, интервал было, нужно быть, невыгодный паче дюжины футов. Можно с каждого столба одним сильным резко пробежать пятерка футов, держась крошечку навстречу течения, так, дай тебе оно подтаскивало меня для очередному столбу, равно как крата когда-никогда минута готовить ближайший рывок. Точно мелкая лодчонка напересечку ветра, мы шаг за шаг пробивалась для Сокровищному Камню, вместе с каждым гребком чувствуя, наравне усиливается течение. Я задыхалась ото холода. Вот моя особа еще у четвертого столба, остался конечный побег ко заветной цели. Течением меня швырнуло после Сокровищный Камень, равно получай момент меня обуял внезапный, остужающий ужас, благодаря чего который течение, скручивая уходим равным образом руки, еще тащило меня получи и распишись самую середину реки. Тяжело дыша, во панике символически никак не ревя, моя особа умудрилась все ж таки произвести попытка ко камню да ухватилась вслед за цепь, привязывавшую Сундук Сокровищ для столбу. Она была мерзко скользкая получай ощупь, весь на буром иле да водорослях, однако вместе с ее через моя особа подтянулась для столбу.

На секунда прильнув для нему, автор этих строк замерла, чтоб отдышаться. Потом, верно упершись задом на столб, стала вытягивать Сундук Сокровищ получи геликоид с его илистой норы. Это было нелегко. Сама дом была безвыгодный особенно тяжелая, так совокупно вместе с чредой да брезентом оказалась целиком неподъемной. Теперь, все дрожа, выстукивая зубами с холода, автор сражалась вместе с цепью. Наконец как бы поддалось. Отчаянно суча на воде ногами, чтоб безвыгодный смотреть через столба, моя персона тянула ко себя коробку. Тут меня вот следующий единожды незначительно отнюдь не захлестнула паника, в отдельных случаях тяжелый, ослизлый парусина обволок ми ноги, да моя персона амором заработала пальцами, расслабляя веревку, привязанную для коробке. На секунда ми во ужасе показалось, который скованными холодом пальцами ми ни из-за что-то далеко не скрыть жестянку. Но во пиши пропало сдвинулась, равным образом на Сундук Сокровищ хлынула вода. Фу ты, черт! Но постоянно но в середине оказался кошелек, старый, коричнево-серый кожаный кошелек, повыброшенный матерью ради сломанного замочка. Ухватив кошелек, моя персона с целью сохранности зажала его на зубах, далее последним усилием туго завернула крышку, выпустила изо рук Сундук, да тяжестью кандалы его снова-здорово увело ко дну. Брезент, понятно, сгинул, оставшиеся богатства прямо подмокли, да нуль малограмотный поделаешь. Придется Кассису подыскивать простор посуше ради своих сигарет. Главное — моя персона раздобыла деньги, остальное уж неважно.

Я поплыла назад для берегу; отнюдь не доплыв давно последних двух столбов, повернула, да двум сотни ярдов ход веяло меня на сторону шоссейка нате Анже, раньше нежели посчастливилось выбиться с потока, который, стойком в духе рвавшаяся вместе с привязи бурая собака, кидался на закоченевшие ноги, обвивая их правильно цепью. Вся поход длилась, наверное, минут десять.

Я уговорила себя капельку передохнуть, подставила ланиты первым теплым солнечным лучам, подсушила налипшую получи и распишись кожу тина Луары. Меня трясло ото холода равно ликования. Пересчитала деньжонки на кошельке: их оказалось радикально шабаш возьми купон во лента равно оболочка сквоша. Отлично. Потом аз многогрешный пошла по берега противу течения, туда, идеже оставила одежду. Надела старую юбку, красную мужскую майку, превращенную во сарафанчик, сабо. Бегло осмотрела близкие рыболовные сети, выкинула кое-какую мелочь, нечто оставила пользу кого наживки. В бредне с целью раков обнаружилась нечаянная евфросина во виде маленькой щучки — безграмотный Матерой, понятно, — ее пишущий эти строки швырнула во ведро, захваченное изо дома. Остальной вылов — связку угрей с илистого мелководья у длинной песчаной отмели, крупную уклейку с одной с своих сетей получи и распишись весь случаи — равным образом покидала во ведро. Это короче мое алиби, буде Кассис равно Рен для тому времени, вроде мы вернусь, уж проснутся. Затем эдак но незаметно, в качестве кого явилась сюда, возвратилась полями домой.

Я вернее всего рассчитала, прихватив рыбу. Когда подходила ко дому, Кассис мылся подо насосом, а Ренетт, еще нагрев на тазу воды, тонко терла щечки мягкой намыленной тряпочкой. Сначала они не без; любопытством уставились сверху меня, хотя во личико Кассиса приняло привычное насмешливо-презрительное выражение.

— Что, целое малограмотный угомонишься? — Он тряхнул мокрой головой на сторону ведра из рыбой. — И на правах ныне улов?

— Так, кое-что, — бросила ваш покорный слуга небрежно. Кошелек лежал во кармане сарафана, и, чувствуя, по образу спирт нравиться оттягивает карман, моя особа органично ликовала. — Щучка. Небольшая, правда, — добавила я.

— Мелочь — сие что, костяк — Матерую тебе неграмотный поймать, — со в шутку сказал Кассис. — А, допустим, поймаешь, сколько совершать от ней станешь? Ее, такую старую, даже если лакомиться ноль без палочки отнюдь не сможет. Горечь одна, да костей отнюдь не оберешься.

— Все в одинаковой степени поймаю, — сказала автор упрямо. — Ишь ты! — воскликнул Кассис презрительно. — И что? Загадаешь желание? Запросишь у щуки леодр франков равным образом пале возьми левом берегу? Я безгласно мотнула головой.

— Я бы попросила, чтоб конституция кинозвездой! — сказала Рен, вытирая ряшка полотенцем. — Голливуд увидеть, равно огни, равным образом аллея Заходящего солнца, чтоб ездить во лимузине равно чтоб было самое большее платьев!

Кассис метнул во нее испепеляющий взгляд, сие меня изо всех сил развеселило. Потом паки повернулся ко ми да спросил не без; давно ужаса наглой усмешкой:

— А ты, Буаз? Ты-то что-то у нее выпросишь? Меха? Машины? Виллу во Жуан-ле-Пэне?

Я опять мотнула головой, отрезав:

— Поймаю, после этого следовательно будет. Но поймаю точно. Вот увидите.

Минуту Кассис любовно смотрел получай меня, смех сползла у него не без; губ.

Потом сардонически фыркнул равно продолжил свое омовение.

— Ну твоя милость да штучка, Буаз, — сказал он. — Ну да штучка!

И тута автор поскорей побежали, на срок никак не проснулась мать, доучивать хозяйственные дела.


01.

Работы для ферме денно и нощно невпроворот. Наносить воды от колонки, расширить на металлических ведрах у стены по-под навесом крыши, чтоб безвыгодный нагрелась солнцем. Подоить коз, сервировать дойник кисеей да влепить на сыроварню. Потом прогнать со двора коз пастись, следить, чтоб никак не накинулись нате пикули во огороде. Дать питание курам равным образом уткам. Обобрать созревшую вслед за кальпа клубнику. Растопить плиту, на худой конец ваш покорный слуга равно была уверена, что-нибудь матери пока ой ли ли придется целый ряд готовить. Отвести нашу кобылу Бекассин в левада равным образом прилить свежей воды на корыта. При том, сколько крутились да мы со тобой со страшной скоростью, сие заняло у нас почти не двойка часа, равно для тому моменту, рано или поздно ты да я покончили из делами, жара поуже стояла нестерпимая, ночная влажность сейчас без остатка выпарилась с пропекшейся владенья возьми дорожках, получай траве подсохла роса. Пора было ехать.

Ни Ренетт, ни Кассис относительно деньгах невыгодный заикнулись. С каковой стати? Кассис тогда очевидно сказал, чтоб автор этих строк платила сама, уверенный, что-нибудь сие невозможно. Рен однова удивления достойно получи меня посматривала, от случая к случаю наша сестра добирали вместе с грядки последнюю клубнику, наверное, ее сбивала от толку моя самоуверенность, равным образом симпатия хихикала, переглядываясь не без; Кассисом. Я заметила, что такое? во в таком случае утро сеструха вырядилась однажды особенно — школьная годе на складку, червонный полувер со коротким рукавом, гольфы, туфельки; букли завернула великий писатель земли русской сосиской получи затылке, заколола шпильками. И обдавало ото нее чем-то незнакомым, приторно-рассыпчатым, смесью фиалок не без; зефиром, уста покрывал толщина помады. Видно, в дальнейшем у нее свидание, подумала я. С мальчишкой, наверное. С кем-то с школы. Она прямо была оживлена сильней обычного, плут ягоды от грациозной поспешностью кролика, поглощающего продовольствие во обществе куниц. Продвигаясь средь грядками клубники, автор услышала, что симпатия шепнула самую малость Кассису, позже засмеялась, тоненько, нервно.

Меня кольнуло. Уж отнюдь не собираются ли они через меня сбежать? Я вынудила Рен позаимствовать меня не без; ними, равно вряд ли ли они пойдут нате попятную. Но однако они убеждены, ась? денег у меня нет. И значит, дозволено удаться во кинолента кроме меня, перестать меня дожидать где-нибудь у фонтана держи рыночной площади другими словами командировать куда-то, выдумав какое-нибудь поручение, а самим уйти сверху навстречу со своими приятелями. Я насупленно обмозговывала ситуацию. Пусть они круглым счетом думают. Так уверены во себе, ась? упустили с вида простейшее вотум проблемы. Рен ни следовать сколько бы безграмотный пустилась водою по мнению Луаре ко Сокровищному Камню. Кассис так же считал меня козявкой, через силу благоговеющей пизда обожаемым старшим братцем, чтоб помимо его позволения пойти получай что-нибудь этакое. Временами дьявол поглядывал для меня равным образом довольно, вместе с насмешливыми искорками на глазах ухмылялся.

В восемь наш брат отправились на Анже, пишущий эти строки примостилась получи и распишись заднем колесе огромного да нескладного велосипеда Кассиса, не зная страха вклинившись ногами пониже руля. У Рен железный конь был поменьше равно изящней, не без; высоким рулем равно кожаным седлом. На руле висела корзинка, во которую возлюбленная уложила бутыль кофеек из цикорием да три одинаковых свертка не без; бутербродами. Чтоб не утратить прическу, милосердная сестра повязала голову белым шарфом, да его и концы в воду вились до ветру вот период езды. Три-четыре раза в области пути ты да я останавливались, пили капуцин с бутыли во корзинке Рен, ощупывали шины, подкреплялись бутербродами со сыром чем завтрака. И гляди подъехали для окраине Анже, миновали college — ныне непубличный держи каникулы, со парой немецких москаль получи и распишись часах у ворот, — равным образом двинулись до улицам, окаймленным беленькими домиками, ко центру.

Киношка «Palais-Doré» располагалась держи центральной площади, невдали через того места, идеже бывал рынок. Площадь на сколько-нибудь рядов была окружена магазинчиками, многие наутро поуже открывались, да какой-то куверта вышел от ведром воды умывать щеткой тротуар.

Мы завели велосипеды на переулок в лоне парикмахерской равно скоромный лавкой не без; герметически закрытыми ставнями. Проулок был чрезвычайно тонкий на прохода равным образом поголовно завален камнями да мусором; пожалуй, коли бросить велосипеды здесь, шишка на ровном месте нате них безвыгодный позарится. Женщина в terrasse у кафешантан улыбнулась нам равным образом поздоровалась; тама собралось уж небольшую толику воскресных посетителей, пили напиток бодрости от цикорием, ели круассаны или — или крутые яйца. Проехал мимо в велосипеде, имеет важное значение сигналя, мальчишка-посыльный. В газетном киоске у церкви продавали информационные сводки. Кассис огляделся да направился для киоску. Я видела, наравне симпатия протянул черт знает что продавцу равным образом оный сунул Кассису сверток, некоторый брательничек без дальних разговоров заткнул вслед пояс.

— Это что? — вместе с любопытством спросила я. Кассис есть серо-буро-малиновый жест. Он был открыто горд собой, эдак горд, что такое? был в состоянии себя допустить ответствовать малограмотный сразу, позлить меня. На пора вытянув уголочек свернутой пачки равным образом здесь но упрятав ее снова, спирт заговорщическим на ухо сказал:

— Комиксы! Истории вместе с продолжением, — равным образом животрепещуще подмигнул Рен. — Журнал для американское кино!

Рен взвизгнула ото радости, потянулась ко нему:

— Дай мне! Покажи!

Кассис яростно замотал головой.

— Т-с-сс! Ты что! — Снова понизив голос, еще крохотку слышно шепнул: — Это симпатия ми соответственно знакомству. Черный рынок. Под прилавком для того меня держал.

Ренетт на восхищении уставилась нате брата. Меня но сие чрезвычайно малограмотный впечатлило. Может, потому, аюшки? пока что невыгодный чрезвычайно понимала, какая сие редкость. Может, потому, аюшки? двинувшиеся во подъём суперэлита протеста побуждали из презрением посматривать получи и распишись все, нежели кичился выше- брат. Я повела плечами, демонстрируя свое безразличие, добро бы ми да было любопытно, не без; почему бы газетному торговцу уделывать Кассису такие подарки. Но подумав, ваш покорнейший слуга решила, что, наверно, брательник без затей хвастает. Ну равно отмалчиваться мы безвыгодный стала.

— Если б мы завела блат со черным рынком, — сказала я, скорчив презрительную мину, — стрела-змея будьте уверены, разжилась бы чем-нибудь поинтересней, нежели старые газетки.

Кассис был самоочевидно уязвлен.

— Что ми надо, ведь равно достаю, — безотлагательно парировал он. — Комиксы, курево, книжки, истый кофе, шоколад. — И насмешливо, со издевкой добавил: — Ты ажно денег для сезонка на фильм надыбать никак не можешь!

— Это я-то неграмотный могу?

Улыбнувшись в цельный рот, мы вынула кошелек с кармана передника. Слегка потрясла им, чтоб Кассис услышал, во вкусе звенят монетки. От изумления возлюбленный опешил. Он узнал кошелек.

— Ах твоя милость ворюга! — вырвалось у него наконец. — Вот дрянь, мошенница поганая!

Я взглянула получи и распишись него, однако смолчала.

— Откуда это?

— Поплыла да достала, — из вызовом ответила я. — И никакая автор этих строк безграмотный воровка. Сокровище наше общее.

Но Кассис меня безвыгодный слушал.

— Вот дрянь, чисто воровка, — повторял он. Видно, его задело, что-то отнюдь не спирт сам по части себе может изноровиться равно вещь достать.

— Чем моя персона гаже тебя из твоим черным рынком? — нерушимо сказала я. — Разве сие невыгодный одно равно так же? — Я сделала паузу, чтоб передать ему по образу необходимо переварить. — Ты легко злишься, почто автор сумела тебя переплюнуть.

Кассис ошалело смотрел возьми меня.

— При нежели на этом месте это? — проговорил спирт наконец.

Я продолжала вместе с вызовом впериться получай него. Кассиса издревле было попросту расколоть. Как впоследствии равным образом его сына. Ни тот, ни другой породы в особицу штукарить невыгодный умели. Раскрасневшись, Кассис сейчас перешел сверху крик, позабыв для всю конспирацию:

— Да пишущий эти строки все, который хочешь, могу достать, — злобно шипел он. — Настоящие удочки про твоей дурацкой щуки, жвачку, туфли, шелковые чулки, хоть шелковые трусики, разве хочешь!

Я звонко расхохоталась. В наших условиях равно близ нашем воспитании само отмечание что до шелковых трусиках было полной нелепостью. В ярости Кассис схватил меня следовать плечи, тряхнул.

— Прекрати не откладывая же! — В исступлении баритон его срывался. — У меня связи! Есть сыны Земли всякие. Я могу разжиться все, в полной мере все!

Видите, что быстро оказалось выгнать его изо себя. В чем-то Кассис был избалован, через силу окрылен славой всемогущего старшего брата, мужской пол во доме, первого, кто именно стал двигаться во школу, самого большого, самого высокого, самого умного. Отдельные приступы сумасбродства — геджра на лес, удальство бери берегах Луары, мелкое хапание из рыночных прилавков равным образом изо лавок на Анже — вырывались у него инстинктивно да даже если изрядно истерично. Никакого особого куража лично симпатия возле этом безвыгодный испытывал. Похоже, попросту хотел как бы капнуть нам из сестрой или — или самому себе.

Я откровенно наступила брату получай больную мозоль. Он приближенно свирепо впился пальцами ми на плечи, сколько на нижеперечисленный день сие грозило появлением нате коже крупных, во вкусе спелые ежевичины, пятен, только аз многогрешный равно виду никак не подала, в чем дело? ми больно. Наоборот, смотрела нате него невыгодный мигая, стараясь переглядеть.

— У нас не без; Рен принимать друзья, — сказал он, поуже неграмотный таково зычно да почти не взяв себя на руки, да как и прежде впиваясь пальцами ми на плечи. — Могущественные друзья! Откуда, твоя милость думаешь, у нее взялась буква помада? Или духи? Или та хреновина, которой симпатия первый попавшийся однажды мажет физиомордия до сном? Как твоя милость думаешь, отколе весь это? И каким образом, твоя милость думаешь, сие нам достается?

Тут спирт отпустил меня, хотя на его глазах, вопреки для ухарство, моя персона увидела смятение. И поняла, что-нибудь некто ошалел с страха.


02.

Фильма автор этих строк почти что малограмотный помню. Это был «Circonstances Atténuantes» [45] от Арлетти да Мишелем Симоном, белоголовый фильм, тот или иной Кассис от Рен поуже видели. Рен, закачаешься всяком случае, сие неграмотный огорчило; она, неграмотный отрываясь, зачарованно пялилась для экран. Мне сия летопись показалась надуманной, чересчур далекой через моей жизни. К тому но мои мысли были заняты отнюдь другим. Дважды пенка во проекторе обрывалась; нет слов следующий крат во зале зажгли свет, равным образом посетители неудовлетворенно зашумели. Растерянного вида смертный на смокинге призвал ко тишине. Группа немцев, сидевших во углу, взгромоздив циркули сверху спинки передних сидений, принялась черепашьим ходом рукоплескать на ладоши. Вдруг Рен, ступень за ступенью вышедшая изо своего транса равно уж начавшая вспыльчиво высказываться касательно обрыва фильма, лихорадочно вскрикнула:

— Кассис! — Она потянулась вследствие меня ко брату, равно ваш покорный слуга почувствовала сладковатый синтетический запах, исходивший ото ее волос. — Кассис, симпатия здесь!

— Тс-с-с! — свирепо зашипел Кассис. — Не оборачивайся.

Некоторое период Рен из Кассисом сидели, уставившись стойком хуй собой, со застывшими, в духе у манекенов, физиономиями. Потом браток краешком рта, равно как бывает во церкви, изрек:

— Кто?

Ренетт насилу примечательно скосила бельма на угол, идеже сидели немцы.

— Там, сзади, — ответила возлюбленная тем но манером. — С какими-то незнакомыми.

Вокруг сбор стучала ногами да орала. Кассис воровато кинул мимолетный представление вбок.

— Потом, при случае погасят свет… — буркнул он. Минут от цифра освещение стал гаснуть, равно кинокартина возобновился. Кассис, пригнувшись, стал продираться со своего места для задним рядам. Я пустилась следовать ним. На экране Арлетти играла глазками равно поводила бедрами на обтягивающем туалет из глубоким вырезом. В отраженном свете проектора, озарившем наши согнутые, бегущие фигуры, рыло Кассиса казалось сизой маской.

— Идиотка, чеши обратно! — зашипел дьявол получи и распишись меня. — Кто тебя звал? Ты всегда испортишь!

Я замотала головой:

— Ничего аз многогрешный безвыгодный испорчу, коли твоя милость меня отнюдь не будешь гнать.

Кассис раздосадованно махнул рукой. Он знал, почто мы легкомысленно слов в дуновение никак не бросаю. В темноте было заметно, наравне дьявол дрожит — в таком случае ли ото радости, так ли с страха.

— Не высовывайся, — кинул спирт ми напоследок. — И далеко не встревай во разговор.

И во наш брат опустились для корточки во самом конце зала, около из сидевшими изолированно внутри обыкновенный толпы немецкими солдатами. Некоторые с них курили; красные огоньки так равно рукоделие озаряли лица.

— Вон того видишь, вместе с краю? — зашептал Кассис. — Это Хауэр. Мне нужно от ним поговорить. Ты стоп недалеко — да ни слова, поняла?

Я промолчала. Я никак не собиралась ни ложки ему обещать. Кассис скользнул на путь ко тому месту, идеже сидел старослужащий сообразно имени Хауэр. С любопытством оглянувшись по мнению сторонам, ваш покорнейший слуга отметила, аюшки? ни один человек малограмотный обращает нате нас ни малейшего внимания, за вычетом одного немца, стоявшего позади, худощавого, вместе с острым носом равным образом острым подбородком, молодого, во пилотке, несильно сдвинутой набекрень, равно из сигаретой на руке. Рядом Кассис отчего-то скоропалительно нашептывал Хауэру, дальше зашуршали какие-то бумажки. Остроносый немчура усмехнулся ми равно махнул рукой от сигаретой.

И тогда меня как током ударило: ваш покорнейший слуга его узнала. Это был оный самый боец со рыночной площади, тот, кто видел, равно как ваш покорный слуга украла апельсин. С побудь на месте мы остолбенело, далеко не отрываясь, смотрела сверху него.

Немец вторично помахал рукой. Отблески света со экрана, освещая лицо, провели лещадь глазами, по-под скулами щек черные зловещие тени.

Я бросила легковозбудимый соображение получай Кассиса, хотя браток был очень увлечен разговором из Хауэром, ему было неграмотный накануне меня. Немец а все еще выжидающе бери меня смотрел, легкая ухмылка играла держи губах. Он стоял порядком на некотором расстоянии ото сидящих. Сигарету держал вслед за кончик, пряча во округленной ладони; для освещенной коже обрезки неясно выделялись кости. В военной форме, а куртка расстегнут. Сама малограмотный знаю почему, хотя сие меня приободрило.

— Поди сюда, — тихомолком сказал немец.

Я онемела. Рот словно бы забило соломой. радость бы бежать, ну да на ногах уверенности безвыгодный было. И в таком разе я, вскинув подбородок, двинулась ко нему.

Немец усмехнулся, который раз затянулся сигаретой.

— Ты та девчурка вместе с апельсином, верно? — спросил он, если моя персона подошла поближе.

Я неграмотный отвечала.

Похоже, нате мое молчанка некто равным образом внимания невыгодный обратил.

— Ты шустрая. И моя персона во детстве был такой. — Он полез во бункер равно вынул какой-то экземпляр на серебряной бумажке. — На! Тебе понравится. Это шоколад.

Я из подозрением взглянула равным образом буркнула:

— Не надо.

Немец паки усмехнулся:

— Хочешь сказать, апельсины тебе сильнее по части душе?

Я молчала.

— Помню, у реки был сад, — втихомолку сказал немец. — В деревне, идеже ваш покорнейший слуга жил. Там были такие крупные, такие темные сливы, каких мы хлеще нигде отнюдь не видал. Вокруг высокая изгородь. Хозяйские собаки шныряют. Все латона автор этих строк пытался подобраться ко тем сливам. Чего лишь отнюдь не перепробовал! Ни об нежели более беспокоиться безвыгодный мог.

Голос у него был приятный, от легким акцентом, бельма посверкивали насквозь пелену сигаретного дыма. Я нате него поглядывала не без; опаской, никак не смея шевельнуться, прикидывая, издевается дьявол желательно мной либо нет.

— Да ко тому но краденое завсегда слаще, твоя милость в духе считаешь?

Теперь ваш покорнейший слуга пунктуально знала, что-нибудь издевается, лупилки у меня возмущенно вспыхнули.

Немец, верно, заметил формулирование мой лица да засмеялся, невыгодный убирая рычаги вместе с шоколадкой.

— Да ладно, Уклейка, бери! Представь, ась? твоя милость ее стянула у бошей.

Шоколадка частью была растаявшая, аз многогрешный поспешила ее съесть. Это был реальный шоколад, невыгодный белесый, измельчающийся кайфовый рту эрзац, кто я временами покупали на Анже. Немец язвительно наблюдал, в качестве кого ваш покорный слуга ем, а автор этих строк косилась нате него так же подозрительно, так из нараставшим любопытством.

— И достали все-таки? — спросила моя персона в конечном счете из полным ртом шоколада. — Ну, сливы эти?

Немец кивнул:

— Добыл, Уклейка. До этих пор помню их вкус.

— И далеко не застукали?

— Что было, ведь было. — Усмешка стала грустной. — Я столько их съел, что-то меня отсюда следует рвать, после этого меня равно накрыли. Ну равно всыпали мне! Но за всем тем моя персона своего добился. Ведь сие главное, верно?

— Ну да, — кивнула я. — Победа сие здорово. — Я помолчала. — Так ваша сестра посему никому далеко не сказали относительно апельсин?

Немец пожал плечами:

— А зачем? Это безвыгодный мое дело. К тому но у зеленщика их много. Что на него нераздельно апельсин!

Я кивнула.

— У него равно шаланда есть! — сказала я, вылизывая серебряную бумажку, чтоб ни крошки шоколада никак не пропало.

Немец со мной согласился:

— Некоторые стараются токмо чтобы себя. Это несправедливо, верно?

Я кивнула:

— Как женщина Пети, возлюбленная во всех отношениях для того шитья торгует. За обломок парашютного шелка, в чем дело? ей беспричинно достался, по высокой цене дерет.

— Вот видишь!

Тут аз многогрешный спохватилась: пожалуй, невыгодный стоило бросать относительно фрау Пети. Искоса взглянула для немца, же он, казалось, слушал рассеянно. Взгляд его был прикован ко Кассису, продолжавшему ябедничать отчего-то Хауэру на конце ряда. Меня не сахар кольнуло: со что такое? сие Кассис ему интересней, нежели я.

— Это выше- брат, — сказала я.

— Ах видишь как? — Немец паки не без; улыбкой повернулся ко мне. — Значит, семейка. Скажи-ка. И сие чай до этих пор малограмотный ненарушимый комплект?

Я замотала головой:

— Я самая младшая. Фрамбуаз.

— Очень радешенек познакомиться, Франсуаз! Я бравурно поправила:

— Фрамбуаз!

— Лейбниц. Томас.

Он протянул руку. Немного поколебавшись, моя особа ее пожала.


03.

Вот беспричинно мы познакомилась не без; Томасом Лейбницем. Ренетт по неизвестной причине разозлилась для меня после то, что-нибудь аз многогрешный вместе с ним разговаривала, равно дулась долго, вплоть до самого окончания кино. Хауэр сунул Кассису пачку сигарет «голуаз», равным образом да мы со тобой из ним возвратились держи домашние места, Кассис — затягиваясь сигаретой, автор этих строк — весь на своих мыслях. Только затем того, во вкусе кончилось кино, ваш покорный слуга созрела задавать вопросы.

— Ты сии сигареты имел на виду, если орал, что такое? до этого времени можешь достать?

— Ну, имел.

Вид у Кассиса был весть гордый, же как ни говорите сидел на нем какой-то страх. Он держал, подражая немцам, сигарету в лоне пальцами на округленной ладони, всего только у него сие выходило весть несообразно да неуклюже.

— Ты им что-нибудь рассказываешь? Рассказываешь?

— Ну, бывает… рассказываем кое-что, — кивнул Кассис от глупой ухмылкой.

— Что?

Кассис ес ни два ни полтора мановение да сказал, понизив голос:

— Все началось от того старого идиота равным образом от его приемника. Так ему равным образом надо. Нечего было бункер припрятывать, равным образом нечему было изо себя правильного корчить, в отдельных случаях пишущий сии строки от ребятами следовать немцами подглядывали. Иногда оставляем мемуары посыльному либо — либо на кафе. Иногда у продавца газет забираем то, что-нибудь они приносят. Иногда они нам самочки передают.

Он старался барабанить непринужденно, да чувствовалось, ась? волнуется, нервничает:

— Подумаешь, труд какое! Да подавляющая бошей самочки черным рынком пользуются, посылают вещички до дому на Германию. То, что такое? реквизируют. Ничего тогда такого нет.

Я, подумав, сказала:

— Ну а гестапо?

— Ты, Буаз, неуклонно в качестве кого маленькая! — Кассис разозлился, равно как одно время какой есть раз, в некоторых случаях пишущий эти строки получи и распишись него наезжала. — Да что-нибудь твоя милость для гестапо-то знаешь? — Он испуганно оглянулся объединение сторонам да в который раз понизил голос: — Понятно, вместе с этими да мы со тобой обстоятельства безграмотный имеем. Тут другое. Говорю тебе, тогда прямо-таки домашние дела. Так тож иначе, тебя сие никак не касается.

Я возмущенно вскинулась:

— Это до сей времени почему? Я в свой черед кой-что знаю!

И тута моя особа пожалела, зачем никак не выдала тому немцу в большинстве случаев относительно женщина Пети, невыгодный сказала, зачем возлюбленная еврейка. Кассис вместе с пренебрежением бросил:

— Да неграмотный поймешь ты!

Домой автор ехали молча, видно, с мрачного предчувствия, который матерь пронюхает, много автор сих строк удрали без участия спроса, но, возвратясь домой, я застали ее на необычном расположении духа. Не было сказано ни болтовня ни оборона пахучесть апельсина, ни ради бессонную ночь, ни оборона беспорядок, сделанный мной во ее комнате, зато нас ждал непритворный радостный ужин: оранжевый солянка не без; цикорием, boudin noir [46] не без; яблоками да картошкой, серые гречневые блинчики, а получай десерт — clafoutis, [47] свинцовый равно сочный, не без; прошлогодними яблоками равным образом муравленый жженым сахаром вместе с корицей. Как обычно, наш брат ели молча, хотя мысли матери, похоже, были около далеко, симпатия окончательно позабыла заявить мне, чтоб автор этих строк убрала локти со стола, равно вроде лже- безвыгодный замечала ни моих разлохмаченных волос, ни моей самодовольной ухмылки.

Должно быть, подумала я, сие цитрус ее приструнил.

Но упущенное было восполнено для нижеперечисленный день, вдобавок со удвоенной силой, через силу матерь пришла на себя. Мы из всех сил старались безвыгодный попадаться ей получи глаза, в срочном порядке выполняли близкие дело объединение дому равным образом укрывались получи своем Наблюдательном Посту у реки, однако на зрелище нам особняком малограмотный игралось. Иногда вслед за нами увязывался Поль, а дьявол чувствовал, сколько пока что чрезмерный внутри нас, аюшки? исключен с нашей компании. Мне было его жаль, пишущий эти строки инда чувствовала себя хоть сколько-нибудь виноватой, ужак я-то знала, почто чисто присутствовать изгоем, да нуль поделать пока что далеко не могла. Пусть Поль самоуправно отвоевывает себя блага, вроде ваш покорный слуга свои.

Кроме того, Поля, как, впрочем, да до сей времени фамилия Уриа, недолюбливала мать. Считала Поля бездельником, с лени малограмотный желающим шествовать во школу, а ото тупости неграмотный способным наловчиться читать, вроде некоторые деревенские дети. Родителей его возлюбленная равно как отнюдь не жаловала — равным образом отца, торговавшего мотылем у дороги, равно мать, починявшую людям одежду. Но особенно ненавистен ей был воспитатель Поля. Сперва аз многогрешный думала, ась? сие обычное деревенское соперничество. Филипий Уриа был собственник самой внушительный фермы во Ле-Лавёз, владатель необозримых полей подсолнечника, картофеля, капусты равным образом свеклы, имевший пара красненькая коров, свиней, коз равно хоть трактор, если подавляющая местных крестьян все еще пахали из через ручного плуга равным образом лошади, да единаче всамделишный доильный аппарат. Я считала, зачем мамаша ему завидует, ась? сие был буйство бьющейся во одиночку вдовы визави зажиточного вдовца. Но до этого времени в одинаковой мере сие было странно, вследствие этого что такое? Липа Уриа был задушевный корешок отца. Они купно рыбачили, с плавали на Луаре, имели общие секреты. Филипий собственноручно высек прозвание мои отца бери памятнике героям войны да каждое воскресенье носил тама цветы. Но матерь в жизни не никак не удостаивала его хлеще нежели кивком. И беспричинно никак не жирно будет приветливая, впоследствии того случая вместе с апельсином мама стала до сейте поры враждебней ко нему.

Признаться, всего только числа далее что-нибудь к меня прояснилось. И признаться, под после полсотни лет, когда-когда стала заглядывать альбом.

«Уриа уж знает, — писала она. — Иногда, автор замечаю, поглядывает получи и распишись меня. Жалостливо да от любопытством, что получай тварь, которую переехал получи и распишись дороге. Вчера под вечер видел, наравне пишущий эти строки выходила с „La Rép“ из тем, что-то ваш покорнейший слуга у них вынуждена покупать. Ничего никак не сказал, да ваш покорный слуга поняла, зачем догадался. Понятно, возлюбленный думает, ась? нам недурственно пожениться. Считает, что такое? нормально, мол, вдовец со вдовой, обстановка для хозяйству. Брата у Янника нет, чтоб по прошествии него брать ферму во приманка руки, а женщине одной такое никак не осилить».

Была бы симпатия нормальной равным образом милой женщиной, может, равно заподозрила бы автор вмале неизвестно что этакое. Но милой женщиной Мирабель Дартижан указать было ни за что-нибудь на свете нельзя. Тверда была, что каменная соль, сера, наравне речная тина; фанатизм накатывала держи нее мгновенно, неукротимо, не без; неотвратимостью летней грозы.


04.

Больше получи этой неделе поездок во Анже неграмотный случилось, равным образом Кассис, равно Ренетт, казалось, избегали упоминаний по отношению нашем общении со немцами. Что касается меня, в рассуждении своем разговоре со Лейбницем ми как и беседовать невыгодный хотелось, хотя запамятовать мы его никак не могла. Мной поочередно овладевали в таком случае подозрительность, ведь странное парестезия собственного могущества.

Кассис нервничал, Ренетт была угрюма равным образом раздражена, к тому же ко всему целую неделю моросил дождь; Луара ужасно вздулась, равным образом полина подсолнечника стали сизые через дождя. Со дня нашей первой поездки во Анже миновало семь дней. Наступил равным образом прошел ярмарочный день. На данный разок родительница на починок сопровождала Ренетт, а пишущий сии строки со Кассисом остались да пасмурно бродили соответственно мокрому ото дождя саду. Глядя для баксы сливы бери ветках, ваш покорнейший слуга вспоминала относительно Лейбница со смешанным чувством заботы равно любопытства. И совершенно гадала, встречусь ли ваш покорнейший слуга вместе с ним еще.

Как предисловий случайно сие произошло.

Был коммерческий день, раннее утро, для сейте в один из дней наступила каскад Кассиса запастись провиантом. Рен вытаскивала с ледника увернутые на виноградные листья сыры, мамаша собирала во курятнике яйца. Я всего лишь в чем дело? возвратилась от реки вместе с утренним уловом: парой небольших окуньков равно парой уклеек, которые порубила пользу кого наживки да оставила на ведерке у окна. В нынешний воскресенье немцы в большинстве случаев на деревню безвыгодный наведывались, равным образом потому, нет-нет да и постучали, дверца по образу в один из дней открыла я.

Их было трое; тандем ми незнакомых равно Лейбниц, сегодня ахти поджатый на своей форме, из ружьем при помощи плечо. При виде меня его ставни крохотку округлились ото удивления, впоследствии дьявол улыбнулся.

Если бы безграмотный Лейбниц, автор бы словно по мановению волшебной палочки захлопнула проем на пороге носом у незнакомых немцев, равно как Дени Годэн, в отдельных случаях они явились лишать его скрипку. Я бы неуклонно позвала мать. Но тута был некоторый случай; автор этих строк совестно переминалась получи пороге, невыгодный зная, как бы быть.

Лейбниц повернулся ко остальным да в некоторой степени сказал им по-немецки. Как ми показалось сообразно жестам, которыми некто сопровождал приманка слова, что-нибудь некто намерен обшарить свой землянка самовольно да чтоб накипь шли в будущем для Рамондэну равно для Уриа. Водан с незнакомых немцев взглянул получи и распишись меня, так нисколько далеко не сказал. Все трое засмеялись, после Лейбниц кивнул им и, так же улыбаясь, прошел мимо меня во кухню.

Я понимала, ась? приходится бы окликнуть мать. Когда приходили солдаты, симпатия век становилась угрюмей обычного, замирала вместе с каменным лицом, далеко не скрывая своего недовольства их появлением равно праздник бесцеремонностью, из которой те хватали все, зачем хотели. А теперь равным образом подавно. Уж да лишенный чего них ей угомона нет, всего-навсего их прихода единаче далеко не хватало.

Когда моя персона спрашивала Кассиса, дьявол немцы ходят, братушник объяснил, ась? продовольствия становится по сию пору слабее равно меньше. Ведь да немцам есть хочется.

— А они жрут, во вкусе свиньи, — не без; презрением рассказывал он. — Заглянула бы на солдатскую столовку — булка наворачивают по прямой буханками, со вареньем, со паштетом, со гусятиной, из сыром, со солеными анчоусами, со ветчиной, из кислой капустой, от яблоками — твоя милость отнюдь не поверишь!

Лейбниц прикрыл вслед на вывеску калитка равно огляделся. В отлучка прочих боец симпатия сделано держался безграмотный эдак подтянуто, сделано безвыгодный во вкусе военный. Сунул во углубление руку, достал сигарету.

— Зачем пришли? — осмелилась моя особа наконец. — У нас нуль нет.

— Приказ, Уклейка, — сказал Лейбниц. — Отец твой где?

— Нету у меня отца, — сказала ваш покорный слуга не без; некоторым вызовом. — Немцы убили.

— Ах, прости. — По-моему, спирт смутился, а мы ощутила хоть кой-какой приток гордости. — Ну а мать?

— На заднем дворе. — Я метнула для него взгляд: — Сегодня товарный день. Если отберете что-нибудь ты да я загнать хотим, у нас ничто никак не останется. Мы только лишь в сие равно живем.

Лейбниц огляделся ряд пристыженно, равно как ми показалось. Его воззрение скользнул до чистому кафельному полу, соответственно лоскутным занавескам, до выщербленному струганому сосновому столу. Он застыл на нерешительности.

— Я долженствует забрать, Уклейка, — приветно сказал он. — Меня накажут, буде далеко не выполню приказ.

— Скажите, что-нибудь нуль неграмотный нашли. Скажите, что такое? нет-нет да и пришли, сейчас ни плошки малограмотный осталось.

— Можно равно так. — Его воззрение задержался нате ведре не без; рыбными обрезками у окна. — В доме вкушать рыбак? Кто? Твой брат?

Я замотала головой:

— Не брат. Я.

Лейбниц удивленно нате меня уставился.

— Ты рыбачишь? — переспросил он. — Сколько но тебе лет?

— Мне? Девять, — сказала я, чуть-чуть задетая.

— Девять? — В его глазах плясали искорки, только жевало оставался строг. — Знаешь, моя персона так-таки да самовольно рыбак, — еле слышно сказал он. — А аюшки? ж твоя милость шелковица ловишь? Форель? Карпа? Окуня?

Я мотнула головой.

— Кого же?

Щука — умнейшая изо пресноводных рыб. При том, который у нее острые зубы, хитрющая равно осторожная, да раздобыть ее дозволительно только лишь вместе с через тщательно подобранной наживки. Ее настораживает любая мелочь: малейшая ломка температуры воды, единолично пример возьми движение. Быстро равным образом несложно выследить щуку невозможно; ежели невыгодный выпадет случайная удача, вытраливание щуки требует времени равно терпения.

— Тогда профессия другое, — задумчиво сказал Лейбниц. — Нехорошо, пожалуй, сеять брата рыбака на беде. — Он усмехнулся: — Щуку, говоришь?

Я кивнула.

— А в сколько ловишь, бери мотыля тож держи мякиш?

— И так, да так.

— Понятно.

Он ранее безвыгодный улыбался; совещание сделай так серьезный. Я глядела сверху него, да молчала. От такого мои взгляда Кассису как правило становилось далеко не согласно себе.

— Не забирайте то, который автор везем в рынок, — повторила я.

Опять пауза. И Лейбниц кивнул.

— Думаю, ми удастся что-нибудь им присочинить, — медлительно сказал он. — Только равно твоя милость помалкивай. Иначе ми грозят крупные неприятности. Поняла?

Я кивнула. Баш бери баш. В конце концов, далеко не сболтнул но спирт ради апельсин. Я плюнула себя во ладонь, скрепить уговор. Лейбниц помимо улыбки, со полной серьезностью пожал ми руку; в духе будто бы посередь нами состоялось полностью взрослое соглашение. Я контия было подумала, без дальних слов дьявол на смену нечто у меня попросит, только спирт промолчал, да сие автор отметила не без; одобрением. Лейбниц далеко не такой, в духе другие, сказала мы себе.

Я смотрела ему вслед. Он шел невыгодный оглядываясь. Я смотрела, равно как спирт не спеша шагает согласно улочке ко ферме Уриа, в духе загасил сигарету относительно стену флигеля. Чиркнувший хвостик озарил мышастый луарский голыш яркими искрами.


05.

Кассису вместе с Ренетт ваш покорнейший слуга нуль малограмотный сказала касательно том, аюшки? виделась равно говорила со Лейбницем. В пересказе пропала бы все соблазн случившегося. Нет, пишущий эти строки хранила свою тайну сильно на себе, момент ото времени про себя возвращаясь, рассматривая тайком по образу украденное сокровище. С этой тайной пришло ко ми новое, взрослое вкус собственной значимости.

Теперь Кассис со своими журналами ради лента да Ренетт вместе с ее помадой вызывали у меня легкое презрение. Корчат с себя больших умников. А нежели таким особым отличились? Ведут себя на правах дети, тешат себя, в духе маленькие, дурацкими байками. Немцы для ним равно относятся что ко детям, задабривают всякими безделушками. Меня Лейбниц разжалобить далеко не старался. Говорил со мной уважительно, по образу вместе с равной.

Ферму Уриа разграбили основательно. Отобрали постоянно собранные вслед неделю яйца, половину молока, пару аж соленых окороков, семь фунтов масла, бочку растительного, двум дюжины бутылок вина, плохо припрятанных на погребе после перегородкой, помимо кучу тушеного мяса равным образом всяких заготовок. Про сие ми рассказал Поль. Я почувствовала ветром подбитый упрек совести — мужчина Поля был главным кормильцем для того всей семьи, — равно ваш покорнейший слуга дала себя слово, сколько во всякое время поделюсь от Полем последним куском. Правда, сезон было во самом разгаре. Филюша Уриа хватит резво сможет скомпенсировать потери. Да да у меня были бремя поважней.

Апельсиновый мешочек хранился у меня на тайнике. Не подо матрасом, идеже Ренетт по старинке прятала, наравне ей казалось украдкой через всех, свою косметику. Насчет тайника автор этих строк оказалась гораздо изобретательнее ее. Поместив мешочек на стеклянную банку из завинчивающейся крышкой, автор этих строк погрузила банку на бочку вместе с солеными анчоусами, хранившуюся у матери во погребе. С через бечевки, обвязанной кругом горлышка банки, дозволено было, от случая к случаю потребуется, выудить ее с бочки. Разоблачение ми вряд ли ли грозило, в такой мере во вкусе стрефил промолчать далеко не могла ядовитый благовоние анчоусов равно большей частью посылала меня следовать ними во погреб.

Я знала, зачем мешочек сработает пока что раз.

Я выжидала поперед четверга. Вечером перепрятала мешочек на раствор перед плитой, идеже возлюбленный ото жара быстрей запахнет. Ну и, понятно, через малое время мать, постояв у плиты, принялась тереть висок, нелицеприятно окрикивая меня, когда моя персона малограмотный в условленный час подносила ей муку другими словами дрова, ворчливо приговаривая:

— Смотри неграмотный кокни ми дорогие тарелки!

И целое поводила носом — озадаченно, тревожно, вроде животное. Для пущего эффекта ваш покорный слуга прикрыла кухонную дверь, равно оранжевый направление в который раз наводнил комнату. Я опять двадцать пять засунула, в духе равно прежде, мешочек ей во подушку, — кусочки апельсинной корки поуже ссохлись, почернели через печного жара, было ясно, что-нибудь мешочек ми служит во завершающий раз, — протолкнув на порванную щелку.

Еда подгорела.

Правда, шишка на ровном месте ей ни болтовня невыгодный сказал, равно источник водила пальцем за черному, вспучившемуся краю своих обуглившихся блинчиков, да прикладывала руку ко виску который раз равно снова, да сие было поуже нетрудно невыносимо. На оный присест возлюбленная никак не спрашивала, откуда родом во доме апельсины, хотя было видно, что-нибудь дело застрял у нее на горле. Трогает висок, крошит блин, водит пальцем, ерзает, когда срывается пронзительным, злым окриком получи и распишись малейшее поломка заведенного порядка.

— Рен-Клод! Режь гренок для доске! Не набираться смелости ми крошить в беловой пол! — кричит визгливо, раздраженно.

Отрезав кусок, ваш покорный слуга поперек выворачиваю черный хлеб получи доске нижней плоской обходным путем наружу. Мать отчего-то сие всякий раз бесит, вроде бесит равно моя навык сокращать хрустящие куски из боков, оставляя середину.

— Переверни хлеб, Фрамбуаз! — Снова трогает висок, в качестве кого бы мимолетно удостовериться, нате месте ли. — Сколько однова не запрещается твердить…

И застывает держи полуслове не без; открытым ртом, башка набок.

И сидит в такой мере не без; полминуты, от остановившимся взглядом туповатой ученицы, силящейся вспомянуть теорему Пифагора или — или статут употребления причастного оборота. Оливково-стеклянный взгляд, застывший, оледеневший. Переглянувшись, ты да я ждем, сколь сие до этих пор продлится. Но вона симпатия шевельнулась, как водится неудовлетворенно дернулась да принялась вербовать тарелки, и так принимать ты да я до этих пор никак не кончили. Но да тогда ни одна душа отнюдь не сказал ни слова.

Назавтра, во вкусе ваш покорнейший слуга равным образом предполагала, источник от постели малограмотный поднялась, да мы, в качестве кого да прежде, отправились во Анже. На нынешний единовременно безграмотный на кино; легко помотаться объединение городу. Усевшись нате terrasse центрального городского кафешка «Le Chat Rouget», [48] Кассис образно закурил сигарету. Мы вместе с Ренетт заказали diabolo-menthe, а Кассис решил было воспретить себя пастис, [49] а стушевавшись почти презрительным взглядом официанта, попросил panaché. [50]

— Мы кого-то ждем? — не без; любопытством спросила я. — Немцев ваших?

Кассис метнул получай меня взгляд:

— Погромче ори, идиотка! — И на ушко добавил: — Иногда автор сих строк встречаемся здесь. Можно сведения передавать. Незаметно. Сведения им продаем.

— Какие сведения?

Кассис чванливо хмыкнул, бросил раздраженно:

— Да маловато ли! Кто получатель прячет. Кто что-нибудь безбожно сбывает. Кто нежели приторговывает. Кто на Сопротивлении.

На последнем слове дьявол нашел особое ударение, произнеся его покамест тише.

— В Сопротивлении, — повторила я. Попытайтесь понять, сколько сие тут значило ради нас. Мы были не мудрствуя лукаво дети. У нас была своя жизнь. Мир взрослых ради нас был в качестве кого дальняя планета, самочки они — по образу инопланетяне. Мы немного который понимали во их жизни. И дешевле всего делов на Сопротивлении — согласно слухам, какой-то организации. Гораздо потом об этом бессчётно не запрещается было пронюхать с книг равно телепередач, хотя тут околесица подобного неграмотный было. Тогда на умах существовала полная мешанина, одни слухи сменялись для вполне противоположные, пьяницы на кафе-бар громко кляли новоявленный regime, городские бежали ко родственникам во деревню, подальше с захватчиков, наводнивших города. Единого Сопротивления — тайной армии во понимании народа — равно как такового далеко не существовало. Было числа разных групп — коммунисты, гуманисты, социалисты, равным образом попросту люди, готовые получи и распишись самопожертвование, равным образом единаче балабоны, равно пьяницы, да соглашатели, равным образом блаженные, равно постоянно они были вызваны ко жизни временем, да на те день никак не было лажовый армии равно никаких особых тайн. Мать говорила насчёт них со презрением. Считала, что-нибудь куда как сиречь было бы жить, далеко не поднимая головы.

Но подле во всем этом слово, произнесенное Кассисом шепотом, внушало благоговейный страх. Оно накатило пресса во моей страшный для приключениям равно драматическим событиям. Вызывало на воображении схватки соперников-бандитов вслед власть, ночные вылазки, выстрелы, тайные сходки, клады, отвагу накануне на вывеску опасности. В каком-то смысле оно перекликалось от играми, на которые раньше наш брат купно играли, Рен, Кассис равным образом я, — сражение картошкой, тайные пароли, близкие святыни. Но каста шутка была покруче, только лишь равным образом всего. И ставки повыше.

— Где твоя милость видел сие Сопротивление? — чванливо буркнула я, притворяясь, предлогом его языкоблудие неграмотный произвели получи и распишись меня никакого впечатления.

— Ну, пока, может, да отнюдь не видел, — сказал Кассис. — Поискать надо. Мы да беспричинно поуже столько всякого нарыли.

— Ты неграмотный думай, — вставила Ренетт, — оборона наших, изо Ле-Лавёз, автор сих строк ни плошки им невыгодный говорим. Мы для своих безграмотный доносим.

Я согласилась, аюшки? сие было бы безграмотный по-людски.

— И потом, Анже — сие не вдаваясь в подробности работа другое. Тут постоянно сим пробавляются.

Я прикинула во уме равно сказала:

— И автор могу кое-чего разузнать.

— Да куда ни на есть тебе! — иронично бросил Кассис.

Я малость было безграмотный проговорилась, что-нибудь сказала Лейбницу для учитель Пети равно относительно парашютный шелк, так решила, в чем дело? безграмотный стоит. Вместо сего спросила Кассиса относительно то, что-нибудь неграмотный давало ми покоя вместе с тех самых пор, наравне дьявол впервой упомянул об их блат со немцами.

— Ну а что-то они делают, если ваша сестра им по сию пору выкладываете? Расстреливают тех людей? На сфера посылают?

— Да кто в отсутствии же, что такое? из-за глупости!

— Ну а по сию пору же?

Но Кассис сделано меня никак не слушал. Его чуткость переключилось бери газетный будка у церкви напротив; немного погодя стоял темноволосый недоросль грубо его полет и, малограмотный отрываясь, глядел возьми нас. Потом с нетерпением махнул рукой на нашем направлении. Кассис расплатился вместе с официантом равным образом сказал:

— Пошли!

Мы вместе с Ренетт потянулись из-за ним. Видно, оный чувак был осведомленный Кассиса, — наверное, по мнению школе, решила я. Я уловила клочок пустозвонство касательно работы во выходные; беззвучный секундный кипяченый смешок. Потом увидела, что малолеток сунул Кассису во руку свернутую бумажку.

— Ладно, пока, — сказал Кассис, отходя вместе с равнодушным видом.

Записка была ото Хауэра.

Только Хауэр от Лейбницем славно чу по-французски, пояснил Кассис, нонче я сообразно очереди читали записку. Остальные — Хейнеман да Шварц — из пятого нате десятое, а видишь Лейбниц, может, ажно равным образом самоуправно француз, например, с Эльзас-Лотарингии, у него да выговор, во вкусе у эльзасцев, гортанный. Было видно, который каста идея тешит Кассиса, как бы как фискальничать в некоторой степени французу положительно никак не что-то около предосудительно.

«Встреча на двунадесять у школьных ворот, — говорилось во короткой записке. — Есть часть пользу кого тебя».

Ренетт провела пальцами до записке. Щеки у нее раздражающе пылали.

— Который час? — спросила она. — Не опоздаем? Кассис тряхнул головой:

— Мы а получи и распишись велосипедах! Поглядим, аюшки? затем у них.

Он старался баять сжато.

Когда я вытягивали наши велосипеды со их обычной стоянки на проулке, аз многогрешный заметила, что Ренетт, вытащив с кармашка пудреницу, аллегро взглянула получи и распишись себя на зеркальце. Нахмурилась, достала с того но кармана свою позолоченную помаду, оживила краску нате губах, улыбнулась, сызнова подмазала, сызнова улыбнулась. Прикрыла пудреницу. Нельзя сказать, чтоб сие очень меня удивило. Еще не без; первой поездки было ясно, который на городе ее привлекает безвыгодный всего только кино. Тщательность, вместе с которой симпатия одевалась, внимание, уделяемое прическе, карандаш для губ возьми губах, ароматы — весь сие неприкрыто чтобы кого-то предназначалось. По правде говоря, меня сие отнюдь не отдельно интересовало. Ничего нового на поведении Рен для того меня тогда далеко не было. В дюжина возлюбленная уж выглядела шестнадцатилетней. А со таковский замысловатой завивкой да от помадой для губах могла сойти равным образом ради девицу постарше. Я уж замечала, в качестве кого нате нее поглядывают деревенские. Поль Уриа во ее присутствии столбенел равным образом лишался дара речи — равно хоть экий старик, что Жан-Бене Дарью, которому ранее около сорок, так точно равно Огюст Рамондэн, верно равно Рафаэль изо кафе. Парни сверху нее заглядывались, пишущий эти строки сие знала. И Рен поглядывала бери них. Едва во школу пошла, после этого а начались рассказы, вместе с какими мальчишками возлюбленная со временем познакомилась. Сначала был Жюстэн — со такими потрясающими глазами, после Реймон, смешивший полный класс, попозже Пьер-Андре, что умел ходить во шахматы, далее Гийом, которого черепа привезли на прошлом году изо Парижа. Оглядываясь назад, моя особа могла бы пусть даже сказать, нет-нет да и то-то и есть кончились однако сии рассказы. Пожалуй аюшки? со появлением на городе немецкого гарнизона. Я внутренно отмахнулась ото общей сложности этого. Понятно, крылся во этом какой-то секрет, лишь секреты Ренетт чуть-чуть меня волновали.

Хауэр стоял близ воротах нате часах. В дневном свете моя особа смогла отпустило его разглядеть: широкомордый германец из едва нисколько никак не выражающей физиономией. Он шепотом буркнул нам на честном слове заметно:

— Вверх по части реке, эскизно минут десять.

И махнул вместе с нарочитой поспешностью, по образу бы шуганув нас прочь. Даже далеко не оглянувшись возьми него, наша сестра — во томик числе равно Ренетт, равно сие навело меня сверху мысль, что-нибудь далеко не Хауэр конструкт ее увлечения, — вскочили для велосипеды.

Не как бабка прошептала равно десяти минут, в качестве кого автор заметили Лейбница. Сначала ми показалось, так сказать симпатия кроме военной формы, только в дальнейшем мы увидела, что, нетрудно сбросив куртка равным образом сапоги, симпатия сидит, перекинув сматываем удочки сквозь стенка надо изменнически бурлящей, бурой Луарой. Приветливо махнув, возлюбленный поманил нас для себе. Мы оттащили велосипеды вместе с насыпи вниз, чтоб их было постепенно вместе с дороги, подошли да уселись неподалёку не без; Лейбницем. Теперь симпатия ми показался моложе, нежели раньше, с ровесником Кассиса, добро бы держался бог уверенно, ась? вечно неграмотный хватало моему брату, вроде дьявол ни старался. Кассис не без; Ренетт в полном молчании уставились бери Лейбница, как следует цветы жизни во зоопарке, портик под клеткой опасного зверя. Ренетт стала весь пунцовая. Лейбниц, словно бы невыгодный замечая наших пытливых взглядов, улыбаясь, закурил сигарету.

— Вдовушка Пети, — напоследок произнес он, затягиваясь. — Молодец. — Он зашелся смешком. — Парашютный шелк да бессчетно кое-чего еще: гляди литоринх истый чернявый рынок, возьми по сию пору вкусы. — Он подмигнул мне. — Отличная работа, Уклейка!

Брат вместе с сестрой на изумлении взглянули сверху меня, а смолчали. Я тоже, меня распирали жир равным образом фурор с его похвалы.

— Мне выпала удачная неделя, — тем а тоном продолжал Лейбниц. — Жвачка, шоколад и… — дьявол сунул руку на сборник равным образом вынул сверток, — …вот это!

Этим оказался назальный платочек не без; кружевами; возлюбленный протянул его Ренетт. Сестра паче запылала с смущения.

Потом дьявол повернулся ко мне:

— Ну а ты, Уклейка, твоя милость что такое? бы хотела? — Он усмехнулся: — Помаду? Крем к лица? Шелковые чулки? Хотя, скорее, сие для того твоей сестры. Куклу? Мишку?

Его трепотня звучали ласково-насмешливо, на глазах играли серебряные лучики.

Теперь самое минута было бы сказать, что-нибудь название гувернантка Пети совсем как по стечению обстоятельств сорвалось у меня со языка. Но Кассис так же глядел держи меня не без; изумлением, Лейбниц улыбался, равно здесь нахраписто ми на голову пришла идея.

— Рыболовные снасти! — выпалила я, невыгодный колеблясь. — Настоящие, исправные снасти. — Я помолчала, смотря не без; вызовом ему по прямой на глаза. — И вновь апельсин.


06.

Через неделю автор снова-здорово встретились от ним для томище а месте. Кассис явился, чтоб сообщить, ась? былое во «Le Chat Rouget» впредь до поздней ночи играли на рулетку, равно вновь то, что, галерея у кладбища, подслушал, наравне груша Транкэ обмолвился по части тайнике, идеже спрятано церковное серебро. Но Лейбниц слушал его невнимательно.

— Я ес сие секретно ото наших, — сказал некто мне. — Они бы ой ли ли одобрили, узнав, сколько сие для того тебя.

Из-под кой-как брошенного сверху берегу кителя некто достал узкую зеленую холщовую сумку фута во четверка длиной. Подпихнул ко мне. В ней самую малость звякнуло.

— Это тебе, — сказал некто мне, застывшей на нерешительности. — Бери.

В сумке была удочка. Не новая, однако пусть даже аз многогрешный понимала, что такое? отличного качества, бамбуковая, почерневшая через времени, из поблескивающей металлической катушкой, крутившейся перед пальцами послушно, как бы сверху подшипнике. От изумления у меня захватило дух.

— Это… мне? — переспросила я, безвыгодный смея сообщить такому счастью.

Лейбниц рассмеялся, весело, с души.

— Тебе, конечно! Рыболов рыболову друг, что ли нет?

Я осторожно, сердечно провела пальцами объединение удочке. Катушка была прохладная да символически маслянистая получай ощупь, якобы с открытыми глазами смазанная жиром.

— Только держи ее во секрете, поняла, Уклейка! — сказал Лейбниц. — Ни трепотня ни родителям, ни друзьям. Ты во всяком случае умеешь содержать тайны, правда?

Я кивнула:

— Умею!

Он улыбнулся. Глаза у него были ясные, темно-серые.

— Чтоб поймала щуку, насчет которую ми говорила, идет?

Я паки кивнула, равно симпатия в который раз засмеялся:

— Знаешь, возьми экий спиннинг ажно немецкую подлодку не возбраняется подцепить!

Мгновение автор приценивающе смотрела получи него, без труда с целью понять, издевается некто тож подтрунивает. Он приметно подсмеивался, но, равно как ми показалось, весь добродушно, согласен равным образом свою пакет торговые связи некто выполнил. Только одно безвыгодный давало ми покоя.

— А госпожа Пети, — оробело азбука я, — ей ни плошки плохого малограмотный будет, а?

Лейбниц вынул из рта сигарету, стряхнул пепел на воду.

— Не думаю, — бросил симпатия небрежно. — Если возлюбленная довольно иметь шлепалка вслед зубами. — Тут спирт отчетливо перевел возьми меня взгляд, зараз отнюдь не выпуская с полина зрения равно Кассиса вместе с Ренетт. — К вам, во всех отношениях троим, сие как и относится, ясно?

Мы кивнули.

— Ах да, смотри пока что что такое? тебе, — некто сунул руку во карман. — Боюсь, придется расчленить сверху всех. Только нераздельно посчастливилось достать.

И возлюбленный протянул ми апельсин.

Ну вроде впоследствии сего отнюдь не пойдет руководитель кругом. Мы целое были очарованы. Кассис меньше, нежели ты да я не без; Рен; наверно, потому, почто был старше, более соображал, сообразно какому острому краю наш брат ходим. Ренетт краснела равно смущалась, а я… который ж, я, надо быть, была покорена в большинстве случаев всех. Началось целое из удочки, а равно сверх того сего было бессчётно всякого — да его выговор, да ленивые манеры, равным образом его бесшабашность, равно его смех. Да, уже симпатия был солидно неотразим, сие точно, безвыгодный в таком случае который суетливый, не без; бегающими глазками родом Кассиса Янник пытается изо себя изобразить. Нет, Томас Лейбниц был красивый своей естественностью, аж на понятии диковатой девчонки, башка у которой забита всяким вздором.

Я никак не могла высказать точно, сколько на нем притягивало. Рен, наверное, сказала бы — то, что некто в тебя смотрит да синь порох неграмотный говорит; не в таком случае — не то на правах его шары меняют цветение — ведь серо-зеленые, так серо-карие — в качестве кого наша река; тож в духе спирт ходит, пилотка хоть сколько-нибудь сдвинута сверху затылок, растопырки на карманах, верно мальчишка-прогульщик. Кассис, наверное, сказал бы, который постоянно ремесло во его отчаянной храбрости: некто был в силах перебраться Луару во самом широком месте сиречь завеснуть к истоку тормашками от помоста Наблюдательного Пункта вместе с безрассудством подростка, которому неведом страх. Он безвыгодный успел сызнова да наступить во Ле-Лавёз, в духе приёмом сделал для нам подход. Сам сын с шварцвальдской деревни, симпатия сыпал прибаутками относительно свою семью, для сестер равно братьев, оборона домашние жизненные задумки. Он безлетно строил планы. Бывало, относительно нежели бы ни говорит, каждая выражение начинается словами: «Когда брань кончится равно автор этих строк разбогатею…» Его замыслам безвыгодный было конца. Это был главный на нашей жизни взрослый, давно этих пор думавший, на правах мальчишка, строивший планы, в духе мальчишка, и, может, во конечном счете то-то и есть сие нас для нему равным образом привлекало. Он был экий же, в духе мы, вишь на нежели дело. Он жил согласно нашим правилам.

На войне симпатия убил одного англичанина равно двух французов. Он неграмотный делал с сего тайны, равным образом то, наравне об этом рассказывал, убеждало, в чем дело? выбора у него отнюдь не было. После ми приходила на голову мысль, сколько промежду убитых им был в силах взяться мои отец. Но ажно равно сие моя особа была готова ему простить. Я была готова возражение ему все.

Конечно же, раньше автор вела себя из оглядкой. Мы встречались из ним сызнова три раза, вдвое только лишь вместе с ним у реки, единолично однажды во кино, идеже были да прочие — Хауэр, куцый равно ржавый Хейнеман равно толстый, медлительный Шварц. Дважды посылали книга при помощи мальчишку у газетного киоска, снова пару единожды получали сигареты, журналы, книжки, шоколад да пакетик от нейлоновыми чулками на Ренетт. Дети большей частью вызывают в меньшей степени подозрений. При них больше остерегаются лишнего сболтнуть. Вы инда малограмотный представляете, насколько всякого автор сих строк разузнавали да всё-таки сие передавали Хауэру, Хейнеману, Шварцу равно Лейбницу. Другие солдаты невыгодный стремились от нами общаться. Шварц, по-французски говоривший плохо, по временам кидал плотоядные принципы сверху Ренетт, шепча ей в некоторой степени сальное держи своем скрипучем немецком. Хауэр был какой-то обведенный равным образом деревянный. А Хейнеман — какой-то суетливо-нервный, безустанно почесывал рыжую щетину, составлявшую основную делянка его физиономии. В остальных немцах было вещь пугающее.

Только невыгодный на Томасе. Томас был ёбаный же, вроде мы. Он есть для нам подход, в качестве кого десятая спица другой. Оно равно понятно: матери было неприкрыто невыгодный накануне нас, батька погиб для фронте, инда особых приятелей у нас отнюдь не было, разве а тягот войны я чрезвычайно безвыгодный испытывали. Мы едва ли ли отдавали себя суждение на том, что-то происходит, без труда жили соответственно своим понятиям во своем невежественном мирке. Жадная прилипчивость ко Томасу обрушилась нате нас нежданно-негаданно. Не за того, что-нибудь некто таскал нам шоколад да жвачку, косметику равным образом журналы. Нам делать нечего было возьми хоть кому-то бубенить в отношении своих подвигах, чтоб так например один человек нами восхищался, чтоб владеть соратника во наших секретах, молодого, энергичного, рассказывавшего столько итого увлекательного, сколько даже если Кассису что до таком позволительно было только лишь мечтать. И во одночасье наш брат однако сие получили. Мы были диковаты, что утверждала наша мать, а после этого позволили себя приручить. Должно быть, дьявол не без; самого основные положения сие понимал, благодаря чего почто разом а вернее всего себя повел, привечая нас поодиночке, вьжазывая ко на брата свое особое отношение. Даже равно теперь, прости, Господи, пишущий эти строки приблизительно готова во его прямота поверить. Даже теперь.

Для верности аз многогрешный припрятала удочку во Сундук Сокровищ. Пользоваться ею потребно было вместе с крайней осторожностью, приблизительно по образу у нас во Ле-Лавёз, коли позабудешь сощурить ставни, кое-кто невыгодный позабудут приходить для тебе на окно, а матери равно полунамека хватит, чтоб насторожиться. Поль, конечно, прознал, однако мы сказала ему, что-то сие донка отца, а со своим заиканием Поль на сплетники малограмотный годился. Но пусть даже неравно несколько да заподозрил, Поль держал язычок ради зубами, равно автор была ему ради ведь благодарна.

Июль выдался азартный равным образом отвратный, вместе с постоянными грозами, в некоторых случаях багрово-серые тучи бешено сгущались надо рекой. К концу месяца Луара вырвалась изо берегов, течением унесло до этого времени мои мережа равным образом ловушки, водичка залила кукурузное пашня Уриа от на волоске начавшей виднеться кукурузой лишь вслед три недели по урожая. В оный месяцочек дряпня лил только сколько не ежедневно, электрометеор от треском разрывала небо, вроде большой ролик серебряной бумаги; Ренетт визжала равно пряталась перед кровать, а я от Кассисом, разинув рты, замирали у раскрытого окна, чтоб проверить, уловят ли наши щебенка радиосигнал. Головные боли у матери сделались чаще, даже если на оный месяцок моя персона лишь дважды, со запасом в следующий, подкладывала цитрусовый мешочек — освеженный кожурой нового апельсина, принесенного нам Томасом. Остальное добавлялось лишенный чего моей помощи, стрефил постоянно мучилась объединение ночам, а вставая объединение утрам, кой-как ворочала языком равным образом была мрачнее тучи. В такие житье-бытье автор думала относительно Томасе, в качестве кого страждущий относительно хлебе насущном. По-моему, равным образом прочие тоже.

Фруктам нашим в свою очередь нагорело через дождя. Яблоки, груши равно сливы сверх меры разбухали, спустя время лопались равно гнили бери ветвях, а осы набивались во уродливые трещины на таком количестве, в чем дело? кроны, наполняясь вялым жужжанием, бурели через них. Мать старалась из всех сил. Она прикрывала своих любимцев ото дождя брезентом, же пусть даже сие неграмотный спасало. Земля, пропекшаяся да побелевшая получи и распишись июньском солнце, чавкала жижей перед ногами, деревья стояли во лужах воды, через которой гнили выступавшие изо владенья корни. Мать наваливала горой около стволов опилки бессистемно не без; землей, хотя равно сие маловато помогало. Плоды падали получай землю, превращая ее во липкое фруктовое месиво.

Мы спасали все, зачем дозволяется было спасти, пишущий сии строки переваривали недозрелые дары помоны во джем, так было ясно, что такое? зерновые преждевременно погибли. Мать общий прекратила не без; нами разговаривать. На всегда сие срок ее сжатые цедилка стянулись бесцветным рубцом, штифты ввалились. Тик, предвещатель ее руководящий боли, в эту пору почитай малограмотный исчезал, а число таблеток во банке во ванной комнате таяло быстрей обычного.

Рыночные период сегодня протекали во безрадостном молчании. Продавали что такое? могли — от зерновыми было кое-как соответственно всей округе, безграмотный осталось бери Луаре фермера, которого бы миновала беда, — а бобовые, картофель, тыквы равным образом даже если яйца погубили жара равным образом дожди, нести получи и распишись продажу в отдельности было нечего. Потому ты да я принялись отпустить домашние зимние запасы: консервированные фрукты, сушеное мясо, заготовки с домашней пернатые равно тушеную свинину, которую матка заготовила, эпизодически на окончательный раз в год по обещанию зарезала поросенка. Она впала во отчаяние, каждая разбазаривание была для того нее последней. Порой личина у нее был таковой отпетый да безрадостный, аюшки? скорей шарахались с нее, нежели выстраивались на очередь, равно ми одной приходилось как ни попало хитрить за нее — для нас, — а возлюбленная стояла что каменная, от невидящим взглядом да из пальцем, приставленным ко виску, равно как воздвигнутый курок.

Однажды, рано или поздно приехали возьми рынок, да мы со тобой увидели, аюшки? зеленная фрау Пети герметически заколочена. Торговец рыбой мосье Лу рассказал, ась? на единолично классный сутки возлюбленная собрала движимость равно уехала без участия всяких объяснений равно безграмотный оставив адреса.

— Это ее немцы, аюшки? ли? — спросила я, сколько-нибудь похолодев.

Мсье Лу в одно идеал время вот так клюква держи меня посмотрел.

— Ничего ми относительно сие неизвестно, — отрезал он. — Знаю только, что-нибудь одновременно собралась равно уехала. Про ась? другое ничто неграмотный слыхал. И кабы твоя милость малограмотный дура, ведь равно твоя милость щебетать повсеместно никак не будешь.

Он смотрел получи и распишись меня приближенно колко равно неприветливо, почто ваш покорнейший слуга конфузливо извинилась да попятилась, позабыв близкий пакет из обрезками.

К чувству облегчения с известия, сколько фрау Пети никак не арестовали, примешивалось странное смак неудовлетворенности. На какое-то пора моя персона затаилась, хотя впоследствии стала полегоньку узнавать на Анже равно во нашей деревне ради тех людей, об которых автор кое-что сообщали. Мадам Пети; месье Тупей, возлюбленный но Тубо, репетитор латыни; тупейный художник изо цирюльни в пику «Le Chat Rouget», которому приходила большое число посылок; услышанный раз на день у «Palais-Doré» потом лента пара слов двоих мужчин. Удивительно: мысль, зачем мы, — возможно, вызывая насмешки, а в таком случае равным образом безразличие у Томаса равным образом его приятелей, — собираем всякую ерунду, меня заботила больше, нежели мысль, сколько да мы из тобой можем послужить неудача тому, получи и распишись кого доносим.

Думаю, Кассис из Ренетт поуже понимали, как бы обстоит дело. Но девять парение — сие как-никак безвыгодный двунадесять равно далеко не тринадцать. Мало-помалу автор стала соображать, зачем ни единовластно изо разоблачаемых нами людей малограмотный был арестован равным образом пусть даже неграмотный подвергнут допросу, что ни одно с названных нами подозрительных мест неграмотный было подвергнуто немцами обыску. Даже таинственное удаление мосье Тубо приступ ясное объяснение.

— Так его дочечка ко себя во Ренн для свадьбу позвала, — озорно сказал мосье Лу. — Ничего после этого таинственного, киска. Я самовластно требование ему доставил.

Целый месяцок меня изводила идея насчёт гувернер Тубо, ото неизвестности гудело во голове, как в дальнейшем поселился борть ос. Я думала насчет это, в некоторых случаях ловила рыбу, если ставила ловушки, в отдельных случаях ты да я играли не без; Полем во перестрелку, эпизодически копали себя землянки во лесу.

Я осунулась. Мать неблагоприятно оглядывала меня да заявляла, в чем дело? аз многогрешный очень аллегро расту равно сколько сие сказывается держи моем здоровье. Она повела меня для доктору Лемэтру, что прописал ми беспробудно по мнению стакану проступок ежедневно, только ажно буква средство невыгодный принесла результатов. Мне следовательно чудиться, предлогом весь держи меня смотрят, будто бы безвыездно о ми говорят. Я вообразила почему-то, что-нибудь Томас со своими приятелями — тайные руки и ноги Сопротивления равным образом который они вопрос дней готовы меня разоблачить. Наконец моя персона призналась на своих страхах Кассису.

Мы были не без; ним на пару держи Наблюдательном Посту. Снова шел дождь, да Ренетт, простудившись, осталась дома. Выкладывать ему безвыездно ваш покорный слуга ни сверху каплю малограмотный собиралась, так стоило ми только лишь отпереть рот, во вкусе болтология посыпались с меня, что гранула изо рваного мешка. Я не делать что-л. неграмотный могла их унять. В руке автор держала зеленую сумку вместе с удочкой, да на сердцах аз многогрешный швырнула ее вместе с дерева кверху стоймя во кусты, равным образом симпатия грохнулась на калинник ежевики.

— Что ты да я им, сопляки? — орун моя особа в качестве кого безумная. — Почему они далеко не верят тому, почто да мы вместе с тобой рассказываем? Тогда к чему Томас принес ми это, — убийственный мание на сторону канувшей книзу сумки из удочкой, — кабы мы отнюдь не заслужила?

Кассис непонимающе смотрел получай меня.

— Ты что-то около говоришь, как бы хочешь кого-то доказать лещадь расстрел, — колко сказал он.

— Да несть же! — раздражительно сказала я. — Я несложно думаю.

— Чтобы думать, приходится голову иметь! — Он произнес сие прежним тоном, свысока, неудовлетворенно равным образом пусть даже презрительно. — Ты в чем дело? же, считаешь, в чем дело? наш брат сотрудничаем не без; ними, чтоб кого-то вступить в паголенок акт тож сгноить? Вот в духе твоя милость сие понимаешь!

Он говорил из явным возмущением, однако мы чувствовала, зачем шито и крыто некто польщен. Да, подумала я, не кто иной в такой мере аз многогрешный сие понимаю. Если хочешь знать, Кассис, как беспричинно оно равным образом принимать в самом деле. Но промолчала, только лишь плечом повела.

— Ну равно наивная а ты, Фрамбуаз! — важнецки произнес муж брат. — Видно, твоя милость равно на самом деле жирно будет мала, чтоб вторгаться во сии вещи.

И после этого моя особа поняла, зачем аж симпатия не без; самого основы неграмотный понял. Он соображал быстрее меня, да предварительно равным образом симпатия далеко не ухватил, который для чему. В оный главнейший число во кинематография дьявол откровенно ужас до чего струхнул, инда вспотел, эдак сухожилие тряслись. И тогда, если спирт разговаривал вместе с Томасом, моя персона видела ужасть на его глазах. Потом, всего-навсего позднее возлюбленный разобрался по-настоящему.

Кассис яростно махнул рукой да отвернулся.

— Шантаж! — метко бросил он, вроде плюнул. — Неужели отнюдь не поняла? В этом однако дело. Думаешь, им там, во Германии, сладко? Думаешь, немного погодя им отпустило живется, нежели нам тут? Что у их детей до этого времени есть, да ботиночки, равно шоколад, да всякое такое? Думаешь, да им в свою очередь по временам того а малограмотный хочется?

Я озадаченно смотрела возьми брата.

— Да идеже тебе понять! — Я видела, зачем окрысился спирт малограмотный в мое невежество, а получай свое собственное. — Там у них те но самые дела, дура! — кричал он. — Они подбирают тогда всякое барахло, чтоб до хаты отсылать. Разузнают, который после этого нежели живет, ужели равно требуют плату вслед свое молчание. Помнишь, сколько симпатия сказал ради воспитательница Пети: «настоящий темнокожий рынок», «на по сию пору вкусы». Думаешь, ее бы легко беспричинно отпустили, если бы б некто так например кому-то в рассуждении ней рассказал? — Дыхание у Кассиса зашлось, как бы личиной возлюбленный то-то и есть расхохочется. — Как же! Ты слыхала, в духе они во Париже вместе с евреями расправляются? Ты относительно лагеря смерти слыхала?

Я потерянно повела плечами. Ну да, автор для сие слыхала. Но опять-таки во Ле-Лавёз совершенно казалось капли далеко не так. Конечно же, слухи перед нас доходили. Но на моем мозгу они что-то связывались со лучом смерти с «Войны миров». Представление по отношению Гитлере путалось на моей голове со фильмами Чарли Чаплина, от киношными журналами Ренетт, существование мешалась не без; вымыслом, слухами, придумками, ежедневные новости сливались не без; бесконечной историей звездных сражений вслед за пределами далекой планеты красная планета да ночными полетами от Рейн, вооруженными бандитами да расстрельной командой, немецкими подлодками да «Наутилусом», какой-никакой на 00 000 лье лещадь водой.

— Шантаж? — спросила аз многогрешный тупо.

— Сделка, — уточнил Кассис резко. — Думаешь, честно, когда-никогда у одних поглощать шоколад, кофе, хорошие ботинки, журналы, книги, а у других сего нет? Как твоя милость считаешь, должны они отдавать вслед излишки? Поделиться хоть бы самую малость? Ну а ханжи, по образу мосье Тубо, вруны? Разве они равным образом неграмотный должны платить? Что им целесообразно раскошелиться? И синь порох им вслед за сие малограмотный будет.

Похоже, спирт повторял фразы Томаса. И благодаря тому что малограмотный учесть автор далеко не могла. Я шатко кивнула. По-моему, сие Кассиса успокоило.

— Это а ни капельки неграмотный воровство, — продолжал симпатия настойчиво. — То, который для черном рынке, оно во всем принадлежит. Я просто-напросто слежу, в надежде нам влетело в области справедливости.

— Как Робин Гуд?

— Вроде того.

Я паки кивнула. Послушать его, приблизительно стало до сей времени прямолинейно равным образом правильно.

Удовлетворившись, моя персона пошла выуживать свою удочку изо ежевичных зарослей, теша себя мыслью, почто на конце-то концов аз многогрешный ее заработала.

Часть третья

трактир для колесах


0.

Прошло, наверно, месяцев пять, что умер Кассис, — годы вследствие три впоследствии праздник истории вместе с Мамусей Фрамбуаз, — да Янник со Лорой сызнова заявились во Ле-Лавёз. Было лето, равно моя доченька Писташ гостила у меня от двумя своими детьми, Прюн [51] равно Рикотом, [52] равно автор сих строк жили счастливо. Детишки бегло подрастали, прелестные, во вкусе да их мать: Прюн — курчавая, не без; глазками-шоколадками, Рикот — долговязый мальчик, щечки как бы персики. И приблизительно бурлили они шутя равно проказами, что, смотря держи них, меня неудержимо, перед боли во сердце, несло во молодость. Клянусь, в некоторых случаях они приезжали, полет мешок у меня равно как рукой сбрасывало. В в таком случае титанида автор этих строк учила их расставлять сети рыбу, класть закидушки вместе с наживкой, подготовлять сласти изо жженого сахара да кипятить в жидкости джем изо зеленого инжира. С Рикотом пишущий сии строки совместно читали «Робинзона Крузо» равным образом «20 ООО лье лещадь водой», а Прюн моя особа вкладывая всю душу врала относительно то, какую необыкновенную рыбу вылавливала, равным образом рассказывала леденящие душу истории относительно коварные подкоп Матерой.

— Рассказывали, примерно если бы ее поймаешь, а попозже отпустишь, возлюбленная исполнит твое заветное желание, только игра стоит свеч ее увидеть, хотя бы бы краешком глаза, равным образом возле этом отнюдь не словить — тебя ждет кое-что ужасное.

Прюн заглянула ми на бельма своими бархатными глазками, уютно пристроив нет слов рту большущий палец. — Ужасное? Что? — прошептала симпатия со замиранием. Понизив голос, автор произнесла зловещим шепотом:

— Смерть, золотко мое. Пусть неграмотный твоя. Того, кого твоя милость адски любишь. Ну, не ведь — не то снова не идет в сравнение того. Но постоянно равно, даже если разве тебе удастся уцелеть, ни дна ему ни покрышки Матерой бросьте угнетать тебя поперед самой могилы.

Писташ метнула возьми меня проклинающий взгляд.

— Не понимаю, мама, дьяволом твоя милость рассказываешь ей такие истории, — вместе с упреком сказала дочь. — Хочешь, чтоб ей кошмары снились равным образом чтоб симпатия описалась во кроватке?

— Я никак не писаюсь на кроватке! — запротестовала Прюн. Она хищно уставилась получай меня, теребя следовать руку: — Бабуля, а твоя милость видала Матерую? Видала? Скажи, видала?

Тут ваш покорный слуга похолодела, жалея, аюшки? затеяла таковой рассказ. Писташ, нелюбезно взглянув, потянулась скинуть Прюн у меня вместе с коленей.

— Хватит, неграмотный приставай ко бабушке, Прюнетт. Уже дремать пора, а твоя милость снова да зубки неграмотный почистила, и…

— Ну, бабулечка, скажи? Ты ее видела?

Я прижала ко себя внучку, равно внутренняя испуг чуть-чуть утихла:

— Знаешь, золотко, пишущий эти строки охотилась вслед ней все лето. Как только лишь никак не пыталась ее поймать, да сетями, равным образом получи и распишись леску, равным образом плетеной ловушкой, равно приманивала. Каждый сутки устанавливала, проверяла вдвое на день, по временам равным образом чаще.

Прюн основательно смотрела нате меня:

— Наверно, тебе жуть хотелось, чтоб возлюбленная исполнила твое желание, да?

Я кивнула:

— Наверное.

— И твоя милость поймала ее?

Глазки у нее горели. От нее садило печеньем равно свежескошенной травой, с радостью теплым, нежным ароматом детства. Старикам нужно, знаете ли, чтоб молодое было рядом, паче вспоминается.

— Поймала, — вместе с улыбкой сказала я.

Широко раскрытые глазки во нетерпении впились во меня. Почти на ухо Прюн спросила:

— И что-нибудь твоя милость ей загадала?

— Ничего никак не загадала, золотко, — понизив голос ответила я.

— Так симпатия никак не поймалась? Я покачала головой:

— Да нет. Я быль поймала ее.

Теперь да Писташ смотрела сверху меня, рожа ее было на тени. Прислонив пухлые ладошки ко моим щекам, Прюн с нетерпением спросила:

— И что?

Мгновение моя персона смотрела держи нее. Потом сказала:

— Я далеко не бросила ее во воду. Все-таки пишущий эти строки поймала ее, же ваш покорный слуга ее далеко не отпустила.

Хотя фактически по сию пору было безвыгодный капли так, сказала моя персона себе. Это безвыгодный в полном смысле слова правда. И моя персона поцеловала внучку, пообещав, сколько доскажу эту историю по прошествии равно который самоё малограмотный знаю отчего надумала морочить ей старыми рыбачьими бреднями голову возьми ночь. И невзирая возьми протесты Прюн, мы, уговорами да болтовней, уломали ее под конец закатиться спать. В эту нощь растянуто еще, когда-когда на доме ранее совершенно спали, ваш покорный слуга далеко не могла уснуть. Обычно задрыхший ми шиш безграмотный стоило, только для сей однажды многие богослужение ваш покорный слуга малограмотный могла выискать себя покоя, равно ажно в сне ми явилась Матерая на глубинах темных вод, да автор весь тянула, тянула, тянула ее кверху, равным образом примерно ни я, ни возлюбленная ни после что-нибудь отнюдь не хотели сдаваться.

В общем, скоро по прошествии сего равным образом появились Янник вместе с Лорой. Началось из ресторана, невзыскательно где-то пришли, вроде обычные посетители. Взяли brochet angevin да tourteau fromage. [53] Я полегонечку посматривала ради ними со мои кухонного поста, же они вели себя тихо, скандалов неграмотный устраивали. Переговаривались среди собою вполголоса, далеко не запрашивали шиш этакого изо винного погреба да для сего раз в год по обещанию «мамусей» меня никак не называли. Лора обворожительно улыбалась, Янник был ласков. Оба были чрезвычайно любезны равным образом по всем статьям шибко довольны. Мне даже если было славно отметить, почто в эту пору они ранее безграмотный обнимались да безвыгодный целовались возле всех, равным образом ваш покорнейший слуга хоть снизошла одну крошку потрепаться от ними следовать мокко от птифуром.

Лора постарела из-за сии три года. Похудела — возможно, во оброк моде, что-нибудь ей капли невыгодный шло, — ее копна медного цвета были сжато острижены равным образом прилизаны получи и распишись голове, вроде шлем. И какая-то симпатия стала нервная, в таком случае да обязанности чешет себя живот, что лже- у нее после болит. Янник сверху начальный соображение почти что малограмотный изменился.

Бодрым голосом сказал, сколько от рестораном у них до этого времени на порядке. Полно денег скопили. Весной собираются бахаться держи Багамы, еще столько полет никак не отдыхали вместе. О Кассисе говорили корректно и, на правах ми показалось, не без; искренним чувством утраты.

Мне быстро показалось, что-нибудь пишущий эти строки была для ним несправедлива.

Я ошиблась.

Через пару дней они пожаловали ко ми получай ферму, на правах крата когда-когда Писташ собиралась класть детей спать. Принесли по всем статьям нам подарки — конфеты про Прюн равным образом Рикота, дары флоры в целях Писташ. Дочь смотрела в них не без; натянуто-любезной улыбкой, так, по части моим наблюдениям, у нее выражалась антипатия, же те во что-нибудь бы в таком случае ни стало углядели во этом выражении некоторую придурковатость. Лора вместе с назойливым любопытством, показавшимся ми отвратительным, рассматривала детей; симпатия в таком случае да мастерство стреляла глазами на сторону Прюн, игравшей в полу сосновыми шишками. Янник расположился на кресле у камина. Я чувствовала себя затрудненно на присутствии Писташ, не говоря ни слова сидевшей рядом, равно надеялась, почто незваные регулы быстро откланяются. Однако они откровенно безграмотный собирались уходить.

— Еда была прямо великолепна, — потихоньку сказал Янник. — Твоя brochet, непонятно, во вкусе сие у тебя получается, да напрямую чудо.

— Нечистоты, — улыбаясь, сказала я. — Теперь столько их сливают во реку, почто рыбец попросту токмо ими равным образом питается. По-нашему — луарская икра. Очень минералов много.

Лора ошалело уставилась получи и распишись меня. Тут Янник выдал бездумный хохотанье «хе-хе-хе», равно возлюбленная словно по волшебству подхватила.

— Мамуся, во юморе тебе далеко не откажешь. Хе-хе. Луарская икра. Ну твоя милость даешь!

Но ваш покорнейший слуга заметила, почто что касается щуке они вяще далеко не вспоминали.

Потом заговорили насчет Кассиса. Сперва так, ни аза особенного, чисто папаша порадовался бы племяннице равным образом ее детишкам.

— Все твердил, в качестве кого было бы хорошо, разве б у нас родились детки, — сказал Янник. — Но Лоре рядом экой ее занятости….

— У нас впереди уже табун времени, — почти что приблизительно перебила его Лора. — Я так-таки вновь неграмотный старуха!

Я головой покачала:

— Нет, ни сверху лепту нет.

— К тому а во оный мгновение полагается было думать, на правах оторвать дополнительные состояние в соответствии с уходу вслед за папой. Он ведь, мамуся, нам почти не околесица малограмотный оставил, — сказал Янник, грызя мое песочное печенье. — Все, аюшки? у него было, купили мы. Даже его дом.

Звучало правдоподобно. Кассис был малограмотный изо тех, который накапливает добро. Деньги утекали у него среди пальцев, превращаясь во дым, вернее, перетекали для нему на брюхо. Пока жил во Париже, только лишь да знал, зачем себя тешил.

— Мы, понятно, в него малограмотный скупились, — сказала Лора вкрадчиво. — Мы адски любили бедного папочку, правда, chéri? [54]

Янник ревностно закивал:

— Как же, бог любили! Как никак не любить, такая широкая душа. Ни разу аж отнюдь не заикнулся касательно своем праве для дом, получи отчина всякое. Надо же!

И глянул получай меня, дернувшись по-крысиному.

— Что? Что такое?

Я вскочила от места, крохотку далеко не расплескав кофе, не без; неловкостью чувствуя, что-нибудь рядом сидит Писташ равно безвыездно сие слышит. Я сроду далеко не рассказывала дочерям ни насчет Ренетт, ни для Кассиса. Они никогда в жизни их никак не видели; считали, что-нибудь у меня несть ни братьев, ни сестер. И что касается своей матери автор ни пустозвонство им отнюдь не говорила.

Похоже, Янник оробел:

— Ведь дьявол же, мамуся, потребно был получить сей дом…

— Мы для вы невыгодный во претензии, но…

— Он а старший, а до завещанию матери… — Так, минуточку! — Я пыталась сдержать визгливые нотки на голосе, однако все ж таки взвилась точно, по образу моя мать, почто ажно Писташ заморгала. — Я широкой рукой заплатила Кассису следовать данный дом, — сказала моя персона поуже невыгодный что-то около громко. — После пожара остались всего-навсего голые стены, в глубине безвыездно выгорело, с высоты птичьего полета одни балки торчали. Он бы ни следовать что-нибудь на этом месте обретаться малограмотный смог, ага равно неграмотный хотел он. Я. заплатила хорошие деньги, больше, нежели могла себя позволить, и…

— Все, все, все. Нет проблем! — Лора сверкнула глазами сверху мужа. — Никто далеко не утверждает, что-нибудь ваш соглашение неправомерен.

Неправомерен!

Словечко подина случаться самой Лоре: броское, самодовольное, от безошибочно рассчитанной подначкой. Я почувствовала, равно как мои щипанцы сжали каемка чашки со горячим кофе, получай кончиках проступили розовые пятна.

— Попытайся нас понять. — Это Янник, толстые ланиты лоснятся. — Бабушкино наследство…

Разговор принял горький на меня оборот. Особенно нож острый ми было оттого, почто рядом нем присутствует Писташ да из изумлением ловит каждое слово.

— Да ни один человек изо вам матушка мою инда на глазищи малограмотный видал, — стремительно перебила моя персона племянника.

— Не во этом дело, мамуся, — ахнуть безвыгодный успеешь сказал он. — Главное на том, что такое? вам у нее было трое. И что такое? елдык было поделено получи и распишись троих. Ведь так?

Насторожившись, моя персона кивнула.

— А теперь, когда-когда маломощный понтифекс скончался, спросим себя: справедлив ли одиночник в кругу вами двумя левый пакт во отношении остальных членов семьи? — Янник произнес сие вне нажима, хотя зеницы у него близ этом блеснули, да позднее ваш покорнейший слуга по непредвиденным обстоятельствам злобно выкрикнула:

— Какой такого склада левый договор? Говорю тебе, мы заплатила хорошие деньги! И бумаги подписала…

Лора положила длань ми возьми руку:

— Янник ни сверху каплю нуль наперекор вас, мамуся, малограмотный имеет!

— Еще чего! — морозно сказала я. Пропустив сие мимо ушей, Янник продолжал:

— Просто кое-какие могут подумать, зачем такого склада договор, кой был у тебя вместе с бедным папой, человеком больным равным образом нуждавшимся во деньгах…

Я заметила, что такое? Лора следит глазами следовать Писташ, да ругнулась оборона себя.

— …к тому но да невостребованная третья часть наследства, которая принадлежит тете Рен…

Наследство, хранящееся подина полом на погребе. Десять ящиков бордо, отложенных во оный год, когда-никогда симпатия родилась, заложенных поверху плиткой, зацементированных с высоты через немцев, со временем выросших на цене впредь до тысячи франков равно свыше вслед каждую бутылку. Скорее общем — невозвратимо законсервированная коллекция. Черт побери! Вечно Кассис на ответственных случаях далеко не умел содержать язычишко после зубами. Я срыву взорвалась:

— Это всё-таки ей. Я безграмотный притрагиваюсь ко этому.

— Понятно, аюшки? нет, мамуся. И однако же…

Янник неутешительно усмехнулся да стал этак похож держи мой брата, зачем у меня защемило сердце. Я свободно взглянула для Писташ: симпатия сидела выпрямившись, застыв держи стуле из каменным лицом.

— …все но возбраняется отнюдь не допустить, зачем тетя Рен вероятно не ли на ее положении может в сие претендовать, посему отнюдь не считаешь ли ты, что такое? было бы верно на всех остальных…

— Это всегда принадлежит Рен, — отрезала я. — Я ко этому отнюдь не прикоснусь. И вас отнюдь не позволю, ноне моя воля. Понятно?

Тут вступила Лора. В этом черном платье, на желтом свете лампы наружность у нее был какой-то болезненный.

— Простите, — сказала она, со значением посмотрев получи Янника, — наша сестра затеяли данный пара слов неграмотный за денег. Разумеется, я малограмотный ждем ото вас, дабы вам отдавали собственный хата иначе делянка наследства тети Рен. Если таково прозвучало на наших словах…

Я огорошенно вскинулась: — Тогда какого царапина всё-таки это…

— У вам как-никак книга? — перебила меня, сверкнув глазами, Лора.

— Книга?

— Нам батюшка рассказывал, — кивнул Янник. — Что твоя милость ему показывала.

— Книга со рецептами, — произнесла Лора получи и распишись изумление спокойно. — Вы, следует быть, безвыездно ранее знаете наизусть. Может, дадите нам отнестись — сверху время?

— Мы, естественно же, заплатим ради все, что такое? используем, — поспешил прирастить Янник. — Представь, так-таки сие опять-таки возродит славное фамилия Дартижан.

Уж отпустило бы симпатия сего имени невыгодный произносил. Если какое-то пора вот ми боролись смятение, боязнь да недоверие, так через сего «Дартижан» меня неожиданно охватил экий ужас, что-нибудь ваш покорнейший слуга смахнула со стола кофейные чашки, да они разбились допьяна относительно терракотовую плитку, положенную матерью. Я видела, по образу вот так штука смотрит получи и распишись меня Писташ, хотя подавить кровный немилость была уж отнюдь не на силах.

— Нет! Ни вслед за что!

Мой голос, что кровавый невесомый змей, взметнулся для потолку маленькой кухни, да получай секунда ми показалось, который я, вырвавшись с собственного тела, смотрю получи себя официально с высоты да вижу неопрятную, востроносую женщину во сером форма да из волосами, туго стянутыми бери затылке на пучок. Я увидела чужое слово прозрения во глазах своей дочери, затаенную нациофобизм племянника от его женой, равным образом в который раз негодование охватила меня, да сверху минутка мы сорвалась.

— Знаю я, ась? вы надо! — рычала я. — Не смогли отхватить Мамусю Фрамбуаз, нацелились держи Мамусю Мирабель! Верно? — Дыхание колючей проволокой перехватывало на груди. — Не знаю, ась? вы Кассис наговорил, только невыгодный его сие работа равным образом невыгодный ваше. Этого вышел больше, умерло. Ее ранее нет, равно ни принадлежность ваш брат через меня отнюдь не получите, ждите уж на что сто лет!

Я задыхалась, зёв саднило с крика. Схватив из кухонного стола их заключительный дар — коробку со льняными платочками на серебряной обертке, — ваш покорный слуга не помня себя швырнула им на Лору.

— Забирайте свою взятку! — рявкнула ваш покорнейший слуга хрипло. — Можете запихнуть сие себя во задницу, даже если угодно, с не без; вашими парижскими деликатесами, вашими ядреными подливками да вашим бедным папочкой!

На минута наши из Лорой миропонимание встретились, равно мы увидела в настоящее время на них неприкрытую ненависть.

— Что ж, моя персона проконсультируюсь со своим адвокатом, — сказала она.

Меня начал овладевать смех.

— Вот-вот! С адвокатом! Чего равным образом требовалось ожидать, верно? — Я расхохоталась на голос. — С адвокатом!

Янник попытался ее успокоить, во глазах у него блеснула тревога:

— Но, chéri, твоя милость тем неграмотный менее понимаешь, как бы мы… Лора злобно рявкнула:

— Да езжай твоя милость получи убивец со своими уговорами!

Я хохотала безудержно, во голос. Черные точки плясали на глазах. Лорины лупилки ядовитой шрапнелью стрельнули на меня. Но симпатия взяла себя на руки. Сказала холодно:

— Простите. Вы без труда неграмотный понимаете, в духе сие мирово интересах меня. Для моей карьеры…

Янник пытался, никак не спуская вместе с меня настороженного взгляда, расшевелить ее для двери.

— Никто далеко не собирался, мамуся, тебя огорчать, — затараторил он. — Мы заедем после, в отдельных случаях твоя милость капельку отойдешь. Мы а невыгодный добро пожаловать у тебя эту книгу насовсем.

Слова падали скользя, что рассыпавшиеся карты. Я захохотала громче. Ужас всё-таки сильней охватывал меня, равно даже если при случае они ушли равным образом чудеса блудливо отзвучал на ночи визг шин их «мерседеса», у меня совершенно одинаково так равно ремесло перехватывало на горле, взрывались всхлипы, соответственно мере того что иссякал моего адреналин, оставляя меня немощную, дрожащую.

Старую.

Писташ смотрела нате меня от непонятным выражением лица. Из спальни выглянула физиономия Прюн.

— Бабуля? Что случилось?

— Ложись, солнышко, — борзо сказала Писташ. — Все хорошо. Все на порядке.

— Почему а бабуля кричала? — подозрительно спросила Прюн.

— Нипочему, — визг дочери стал резким, отрывистым. — Марш на постель!

Прюн невольно удалилась. Писташ прикрыла дверь.

Мы сидели молча.

Я знала, что-то симпатия заговорит, во вкусе всего-навсего созреет; у меня хватило ума ее отнюдь не подгонять. Лицо ее сохраняло различимость доброжелательства, а упрямая фибра на ней весь но сидела. Уж я-то понимала; хозяйка такая. Я помыла посуду, убрала. Потом взяла книгу равным образом притворилась, что такое? читаю.

Через какое-то период Писташ спросила:

— О каком сие наследстве они говорили? Я повела плечами:

— Да так… Кассис делал вид, якобы богач, видишь они да опекали его во старости. Соображать нужно было. Вот равным образом все.

Я надеялась, что-нибудь дочка бери этом вопросы прекратит, так упрямая строение пролегла у нее средь бровей, равным образом сие никак не сулило ничто хорошего.

— Я да неграмотный предполагала, что-нибудь у меня снедать дядя, — сказала симпатия помимо особого выражения.

— Мы едва неграмотный общались.

Молчание. Видно было, во вкусе возлюбленная переваривает по сию пору среди себя. Как бы ми желательно остановить петляние ее мыслей. Но моя особа отнюдь не знала как.

— Янник цельный на него, — сказала мы предумышленно беспечным тоном. — Смазлив, так лишенный чего царя на голове. И хозяйка вертит им в качестве кого ей вздумается.

Тут я, надув наигранно губы, изобразила Лору, надеясь поднять у Писташ улыбку, однако брови у нее всего мощнее сдвинулись.

— По-моему, они считают, в чем дело? твоя милость его во чем-то надула, — сказала она. — Больного вынудила брать выкуп.

Я сдержалась вместе с трудом. В экой миг озлобление — барахольный помощник.

— Вот что, Писташ, — удобно сказала я. — Ни слову сих людей никак не верь. Вовсе Кассис безграмотный был болен. А ежели был, так неграмотный тем, насчёт нежели твоя милость думаешь. Пьянство довело его впредь до нищеты, возлюбленный бросил жену из сыном равно продал ферму вслед за долги.

Дочь от любопытством смотрела получи и распишись меня, равным образом ми стоило деятельность никак не упасть получи крик.

— Послушай, однако сие было давным-давно. Все кончилось. Брата отсутствует на живых.

— Лора сказала, лакомиться единаче сестра. Я кивнула:

— Рен-Клод.

— Почему твоя милость ми неграмотный говорила? Я повела плечом:

— Мы не…

— …общались тесно, хочешь твоя милость сказать? — подхватила возлюбленная вполголоса равным образом однова вяло.

Снова вот ми зашевелился страх, равным образом моя персона сказала резче, нежели желательно бы:

— Уж ты-то сие могла бы понять. Ведь равно ваш брат от Нуазетт особо…

Слишком после драки кулаками не машут аз многогрешный прикусила язык. Дочь передернуло, равным образом автор этих строк сейчас проклинала себя из-за близкие слова.

— Верно. Но мы взять хоть пыталась. Ради тебя.

Черт подери. Как но аз многогрешный упустила, возлюбленная у меня до этого времени понимает. Все сии годы ваш покорнейший слуга держала ее следовать тихоню, посредь тем вторая моя станция дичала с утра до ночи от дня. Да, Нуазетт завсегда была моей любимицей, так накануне нынешнего дня я-то думала, в чем дело? умею сие скрывать.

Если бы Писташ была Прюн, аз многогрешный бы прижала ее ко себе, а в тот же миг получи меня немигающе равным образом дубак смотрела сонными кошачьими глазами тридцатилетняя юница от чуть-чуть уловимой мучительной улыбкой для губах… Я подумала в отношении Нуазетт, в рассуждении том, наравне мы с гордости да упрямства отдалила ее ото себя. Попыталась объяснить.

— Нас разбросало сейчас целый ряд полет тому назад. После… войны. Мать была… больна… да автор сих строк разбрелись по мнению родственникам. Мы безграмотный общались. — Это была полуправда, по части крайней мере столько могла мы говорить Писташ. — Рен уехала, стала… работать… во Париже. Она… симпатия равным образом болела. Сейчас возлюбленная на частной больнице вблизи с Парижа. Однажды аз многогрешный навестила ее, но…

Как сие целое объяснить? Заведение от характерным запахом — вареной капусты, прачечной да болезней, — ревущие телевизоры во кротких стенах, населенных брошенными людьми, которые хнычут, отказываясь через тушеных яблок, которые подчас орут побратанец получай дружку со неожиданной злостью и, сдавливая слабенькие кулачки, пихают обидчика ко бледно-зеленой стенке. Там был нераздельно куверта во инвалидном кресле, единаче никак не старый, из физиономией, похожей получи и распишись сжатый, круглый на шрамах, булыня равным образом вместе с вращающимися, полными безнадежности глазами. Он постоянно кричал: «Мне в этом месте нехорошо! Мне тогда нехорошо!» — совершенно время, на срок аз многогрешный со временем была, доколе его баритон малограмотный произведение давно едва-едва слышного гудения, где-то ась? хоть ваш покорный слуга перестала понимать его горе. Женщина стояла на углу, повернувшись с лица для стене, равным образом рыдала, равным образом ни один человек безграмотный обращал получи нее внимания. И снова одна — во постели, огромное, расплывшееся предмет вместе с крашеными волосами, от круглыми белыми ляжками, от плечами, прохладными равным образом мягкими, равно как новее тесто, послушливо улыбалась самочки себе, вещь бормоча. Только баритон был прежний, по-другому аз многогрешный бы ни вслед за который неграмотный поверила своим глазам, — речь маленькой девочки, бубнящей бессмысленные слоги, лупилки пустые равно круглые, что у совы. Я заставила себя поцеловать ее руки.

— Рен, Ренетт!

Снова каста вялая улыбка, бездумный кивок, в качестве кого будто бы во своих мечтах возлюбленная королева, а моя особа ее подданная. Она забыла свое фамилия — где-то тихонько сказала ми медсестра, — только в полном смысле слова счастлива; нашла свою «радость», обожает телевизор, особенно мультики, да снова рано или поздно играет радио, а ей расчесывают волосы.

— Правда, да у нас случаются сильные приступы, — говорила сестра.

Все вот ми похолодело через сих слов, мандраж жестким да жарким узлом скрутился на животе.

— Мы просыпаемся середи ночи.

Какое странное сие «мы»: в качестве кого будто, какой-то принимая нате себя свойства непохожий женщины, каста способна освоиться на чувства старого, безумного человека.

— А временем наш брат немножечко злимся, правда?

И возлюбленная светлым-светло ми улыбнулась, юная блондиночка полет двадцати. И во таковой час ваш покорнейший слуга не без; экой насильственным путем возненавидела ее следовать младость равно беззаботное невежество, аюшки? хоть крохотку ли далеко не улыбнулась на ответ.

И поняла, зачем в точности круглым счетом а улыбнулась моя особа сама, в некоторых случаях глядела получи свою дочь, равным образом из-за сие возненавидела себя. Сделала до сей времени попытку ослабить ситуацию.

— Видишь ли, — сказала мы виновато, — аз многогрешный ненавижу сенектута равно больницы. Я посылала деньги.

Этого беседовать неграмотный следовало. Но бывает, все, что такое? ни говоришь, по сию пору невпопад. Мать важнецки сие знала.

— Деньги, — сардонически сказала Писташ. — Неужели сие на жизни главное?

Вскоре дочечка отправилась спать, равным образом опять-таки посредь нами на ведь летига совершенно разладилось. Через двум недели симпатия уехала, чуток раньше, нежели предполагалось, сошлавшись возьми тяготы равным образом возьми подготовку для школе, же автор этих строк видела, почто безвыгодный во этом дело. Пыталась снова крата другими словами банан наговориться вместе с ней, так безуспешно. Она все еще замкнулась, представление настороженный. Я заметила, зачем ей приходит целый ряд писем, же в таком разе ни аза малограмотный заподозрила. Мысли мои были заняты нисколько другим.


0.

Через серия дней со временем истории из Янником равным образом Лорой появилась буква забегаловка нате колесах. Ее привез огромный трейлер, припарковав на траве у дороги в качестве кого раз в год по обещанию вопреки «Сгêре Framboise». Из трейлера вышел юный чувак во красной вместе с желтым бумажной шапочке. В оный мгновение автор была занята со посетителями равно особого внимания малограмотный обратила, поэтому, в отдельных случаях спустя некоторое время средь бела дня выглянула изо окна, не без; удивлением увидела, сколько прицеп укатил, оставив у обочины микроскопичный фургончик, держи котором крупными красными буквами было написано «СУПЕР-ЗАКУСОН». Я вышла с магазина, чтоб даст десять очков вперед рассмотреть. С виду фургончик был необитаем, а глаза были стянуты тяжелой цепью, нате которой висел замок. Я постучала во дверь, а ответа безвыгодный последовало.

На ниженазванный день-деньской фургон-закусочная открылся. Я обнаружила сие ориентировочно на половине двенадцатого, когда-когда по большей части начинают встречаться мои постоянные посетители. Между распахнутыми ставнями возник прилавок, надо ним раскинулся рыжий навес, а вниз тянулась вздержка от цветными флажками, сверху каждом с которых значилось этноним да ценность — «жареный бифштекс, 07 фр.», «жареная сосиска, 04 фр.» — равным образом снова висела пара ярких плакатов, рекламировавших «Супер-Закусон», «Большой Классный Бургер» равно всякие безалкогольные напитки.

— Похоже, конкуренты появились, — заметил Поль Уриа, появившийся точный во пятнадцать минут первого.

Я малограмотный спрашивала его, зачем закажет; симпатия денно и нощно заказывал дежурное еда да demi. [55] Вообще-то симпатия бездна далеко не говорит, сидит себя получи и распишись своем обычном месте, ест безусловно для поди поглядывает. Я да восприняла сии сотрясение воздуха по образу одну с его редких шуток. Бросила насмешливо:

— Скажете тоже! Уж если, мосье Уриа, конкурентом моей «Сгêре Framboise» горазд какой-то фургонный купец машинным маслом, тут-то период ми подводить итог кастрюльки равно поворачивать оглобли с сего места подобру-поздорову.

Поль усмехнулся. В оный число дежурным блюдом были его любимые жареные сардины, а для ним выше- ореховый средства во корзиночке; симпатия ел безвыгодный торопясь и, на правах обычно, посматривал сверху дорогу. Появление закусочной нате колесах чаятельно бы безвыгодный повлияло держи количество посетителей блинной, на последующие двуха часа автор этих строк хлопотала возьми кухне, а моя официантка Лиз обслуживала клиентов. Когда аз многогрешный который раз выглянула во окно, у фургона уж стояли двое, же с молодежи, отнюдь не моя клиентура, — девка равно парень. В руках у них были кулечки со чипсами. Я повела плечами. Да черт от ним себе.

На нижеприведённый число их ранее накопилась дюжина, одна молодежь, равно радиовещание сверху всю мощь гнало какую-то дикую музьжу. Несмотря возьми сильную жару, ваш покорный слуга прикрыла плита блинной, же равно рядом этом жестяные отголоски гитар равно барабанов пробивались после стекло, а мои постоянные клиентки Мари Фенуй равным образом Шарлотт Дюпрэ жаловались бери духоту равно большой шум.

На противоположный день-деньской люд у фургона стала больше, соул громче, равным образом моя особа безграмотный выдержала. Без двадцати дюжина держи подступах для фургону мы в один миг окунулась на толпу юнцов. Некоторых узнала, да было бездна равным образом городских: девчонки на купальных лифчиках, легких юбочках alias джинсах, подрастающее поколение ребятушки на мотоциклетных бутсах вместе с брякающими пряжками равным образом со поднятыми воротниками. Я приметила сколько-нибудь мотоциклов, еще припертых для стенке фургона; для парам горелого масла равно пива примешивался благоухание бензина. Молодая, стриженная около машинку девчонка не без; кольцом на ноздре внаглую глянула, в отдельных случаях мы подходила для прилавку, равным образом оттеснила локтем, с грехом пополам неграмотный заехав ми на физиономию.

— Эй, мамаша, много безо очереди, — рявкнула она, невыгодный вынимая жвачки из рта. — Че, далеко не видишь, люди ждет?

— А, эдак твоя милость ждешь? А я-то думала, наоборот, обслуживаешь, — парировала я.

Девица очумело уставилась; я, проигнорировав ее, пробилась вперед. Что ни говори, а Мирабель Дартижан выучила своих детей следовать одним словом во кармашек безграмотный лезть.

Прилавок был высокий; задрав голову, моя персона увидала хуй внешне молодого парня парение двадцати пяти. Хорош собою во крутом плане, сальные блондинистые волосенки по части плечи, не без; одной висячей серьгой на ухе — видать бы крестиком. Глаза, пожалуй, равным образом произвели бы получи меня отклик планирование сороковуха тому назад, же нынче аз многогрешный чересчур старуха да жирно будет разборчивая. По-моему, старые тикалы перестали тикать приближённо тогда, когда-когда мужской элемент перестали переносить шляпы. Если басить серьезно, в таком случае как бы во его физиономии показалось ми знакомым, так если на то пошло моя персона далеко не ультра- заострила сверху этом внимание.

Мое имя, в качестве кого выяснилось, знал.

— Доброе утро, гувернантка Симон! — сказал дьявол игриво-вежливо. — Чем обязан? Могу угостить располагающий burger américain, [56] рискнете попробовать?

Меня разбирал гнев, же мы старалась сего никак не показывать. Судя соответственно улыбке, возлюбленный ждал скандала равно основательно будь по-твоему был его выдержать. Я лучезарно ему улыбнулась.

— Не сегодня, благодарю, — сказала я. — Но была бы благодарна, буде б ваша сестра позаботились прикрутить свое радио. Мои посетители…

— Ну, каковой разговор! — Все беспричинно гладко, культурно, штифты сияют фарфоровой голубизной. — Я нетрудно невыгодный предполагал, который сие кому-то может мешать.

Девица вместе с проткнутым носом у меня следовать задом с высоты своего величия фыркнула. Я услышала, на правах симпатия буркнула своей подружке, этакий но ободранной равно на шортах поперед того коротких, зачем из-под них проглядывали мясистые ягодицы:

— Слыхала, на правах возлюбленная ми брякнула? Слыхала?

Молодой юноша улыбался, равно мы вне радости почувствовала во его улыбке обаяние, смекалистость равно единаче отчего-то по боли, впредь до колик знакомое. Потянулся, подкрутил радио. Золотая цепочка нате шее; пятна пота проступают получи и распишись серой майке; руки, более чем нежные про кухонных дел. Что-то во нем было неграмотный то, нечто было безвыгодный так, равно негаданность на глубине моей злости зародился страх.

Участливо:

— Так достаточно, фрау Симон? Я кивнула.

— Чтоб ваш брат безграмотный думали, который ваш покорнейший слуга динамичный сосед. Слова были нормальные, только лишь так же ваш покорнейший слуга неграмотный могла раскабалиться через чувства, так сказать в некоторой степени невыгодный так, ась? засела во его холодном учтивом тоне временно никак не очень явная насмешка. И во добившись своего, моя персона повернула обратно, символически отнюдь не споткнувшись в отношении бортовый камешек около нажимом молодняка со всех сторон — после этого их скопилось, подобает быть, десяток четыре, а так равным образом больше, — гук их голосов засасывал, топил. Я амором выбралась изо толпы — выносить далеко не могу ощущать кого-то плечами — и, шествуя ко «Сгêре Framboise», услыхала вслед за задом громовой хохот, по образу якобы парни всего равным образом ждал, в отдельных случаях ваш покорнейший слуга уйду, чтоб сказать для моего счет. Я нелицеприятно оглянулась, хотя возлюбленный сделано стоял ко ми задом равно из отработанной легкостью вышлепывал получи предгорье бургер вслед за бургером.

Ощущение заботы приблизительно да далеко не прошло. Я поймала себя для том, что такое? целое чаще выглядываю с окна, а если Мари Фенуй со Шарлотт Дюпрэ, те самые, которые вчерашний день жаловались сверху шум, далеко не явились на свое положенное время, ваш покорнейший слуга всполошилась безграмотный для шутку. Да не имеется же, ничто страшного, убеждала ваш покорнейший слуга себя. Подумаешь, общем единодержавно вакантный столик. Большинство моих посетителей пришли, вроде всегда. И всегда но моя персона ловила себя бери том, почто инстинктивно из некоторым восхищением наблюдаю из-за фургоном-закусочной, следовать тем, во вкусе метко некто орудует, следовать очередью, которая беспрестанно выстраивалась у дороги, после парнями да девчонками, уплетавшими питание изо бумажных кулечков равно пластиковых коробочек, ноне некто их обхаживал. Похоже, симпатия со всеми был сделано получи дружеской ноге. Стайка девчонок — во фолиант числе равным образом та, из проткнутым носом, — приклеилась для прилавку, многие из жестянками содовой во руке. Другие из ленивым, апатичным видом стояли рядом, как бы бы случайно выставляя внешний домашние яйца да повиливая задом. Знаем наша сестра сие «невзначай»!

В половине первого автор этих строк услыхала изо кухни хлюпанье мотоциклов. Жуткий звук, в качестве кого примерно наряду от этим включились порядком отбойных молотков. Бросив кастрюльку, во которой ваш покорный слуга помешивала bolets farcis, [57] моя персона выбежала возьми дорогу. Грохот стоял невыносимый. Я зажала радары руками, да однако одинаково барабанные перепонки отдавали резкой болью — вероятно, конец моих бесконечных ныряний на старой Луаре. Пять мотоциклов, которые сначала были прислонены для стенкам фургона-закусочной, в эту пору пыхтели непосредственно напротив, вследствие дорогу, равным образом их владельцы — от тремя девчонками, хитрожопо пристроившимися сзади, — газовали который питаться силы, предварительно тем во вкусе рвануть, стараясь перекрыть союзник дружку в области ухарству равным образом грохоту. Я заорала получи и распишись них, же вой терзаемых двигателей не мочь было перекричать. Юнцы, ошивавшиеся поблизости закусочной получи колесах, смеялись равно хлопали во ладоши. Я бешено замахала руками, невыгодный на силах докричаться, мотоциклисты издевательски махнули на ответ, одинокий даже, взревев мотоциклом не без; удвоенной силой, вздыбился нате задних колесах, по правилам гарцующая лошадь.

Это демонстрирование длилось минут пять, ради сие эпоха мои грибки успели сгореть, ухо жгло с звона, равным образом камни вопиют моя еще далеко не знала предела. Идти обижаться для хозяину фургона ранее было некогда, несмотря на то аз многогрешный стоически решила сие сделать, насилу-насилу разойдутся мои посетители. Но для тому времени фургончик еще оказался заперт, равным образом примерно ваш покорнейший слуга дико колотила на ставни, ни один человек ми никак не открыл.

На ближайший будень вновь орунья музыка. Я терпела, пока что могла, позднее отправилась мотать права. Народу с годами ранее было ажно больше, нежели вчера, равным образом некоторые, еще меня признав, отпускали непохожие наглые шуточки, все еще моя персона пробивалась после толпу.

Сегодня ми сейчас было далеко не по вежливости; глянув получи и распишись владельца фургона, ваш покорнейший слуга рявкнула:

— По-моему, да мы из тобой условились!

Он широко, ровно амбарную дверца распахнул, осклабился:

— О чем, мадам?

На эту удочку ваш покорный слуга в настоящий момент далеко не поддалась:

— Нечего действовать вид, что-нибудь невыгодный понимаете! Немедленно выключите свою музьжу.

По-прежнему любезно, только от небольшую толику задетым видом со временем моей яростной атаки дьявол прикрутил радио.

— Что вы, мадам. Я ни для лепту далеко не хотел вам огорчать. Раз быстро да мы со тобой со вами нынче такие тесные соседи, надлежит доброжелатель для дружке приспосабливаться.

От гнева автор ажно никак не приёмом уловила зловещий сигнал. Наконец дошло:

— Тесные соседи? Сколько но ваша сестра после этого снова намерены проторчать?

Он повел плечами.

— Кто знает? — Голос таковой бархатный. — Сами понимаете, что-нибудь такое свой бизнес, мадам. Это материя непредсказуемая. Сегодня густо, будущее пусто. Как пойдет.

Тревога бахнула набатом, в недрах у меня похолодело.

— Ваш фургончик достаточно на общественном месте, — нечутко сказала я. — Полагаю, полиция, неравно заметит, безотлагательно вы равно турнет.

Парень покачал головой.

— У меня кушать лицензия предполагать здесь, нате обочине, — молча сказал он. — Все мои документы на идеальном порядке. — Тут симпатия взглянул в меня из такого типа вежливо-наглой улыбочкой: — Ваши, надеюсь, тоже?

На моем лице невыгодный дрогнул ни единовластно мускул, так в недрах моя персона затрепетала, что рыба, выброшенная в берег. Он в некоторой степени знал. От этой мысли на голове тривиально кругом. Господи, некто знает что-то. Я оставила его спрос без участия ответа.

— И гляди что, — звук у меня держался молодцом, низкий, резкий. Голос женщины, никак не знающей страха. Сердце во подреберье колотилось постоянно сильней. — Вчера шелковица мотоциклисты гомон учинили. Если покамест единовременно позволите своим дружкам грызть моих посетителей, пишущий эти строки заявлю, аюшки? вас нарушаете коллективный порядок. Несомненно, на полиции…

— Несомненно, во полиции вы скажут, который повинен безграмотный я, а самочки мотоциклисты, — однажды инда оптимистично подхватил он. — Послушайте, мадам, ваш покорный слуга стараюсь, вроде могу. Но угрозы равно обвинения никак не лучшее вердикт проблемы.

Я ушла со странным ощущением вины, по образу так сказать происхождение угроз в частности я, неграмотный он. В ту Никта моя персона в таком случае да деяние просыпалась, утречком отчитала Прюн после то, который та пролила молоко, а Рикота следовать то, что-то играл во король спорта у самых грядок. Писташ посмотрела для меня чудеса в решете — вместе с того самого вечера, если приходили Янник из Лорой, автор почитай неграмотный разговаривали — да спросила, здорова ли я.

— Здорова, — души ответила ваш покорный слуга равно не проронив звука вернулась на кухню.


0.

В последующие пора условия броско ухудшилась. Пару дней музыки слышно неграмотный было, спустя время возлюбленная возобновилась, равным образом покамест громче, нежели прежде. Несколько в один из дней наезжала урла мотоциклистов, отдельный в один из дней бешено крича моторами быть подъезде да быть отъезде, исступлённо носясь за всей округе на погоне кореш вслед дружкой да издавая подле этом протяжные улюлюкающие вопли. Кучка посетителей у фургона положительно отнюдь не уменьшилась, равным образом из каждым среди бела дня автор целое длительнее да длиннее подбирала разбросанные жестянки равно бумагу в соответствии с обеим сторонам дороги. Что до этот поры не идет в сравнение — фургончик стал потеть над чем равно объединение вечерам, из семи давно полуночи — сообразно странному совпадению на склянка работы мой кафе, — да автор всякий однова вздрагивала быть звуке включавшегося генератора, понимая, зачем моей тихой блинной грозит всегда больше безнравственный стритовый разгул. Розовая неоновая имя по-над прилавком гласила: «У Люка: Сандвичи, Закуска, Жареная Картошка», да ярмарочные благовония кипящего масла, пива да жарких сладких вафель наполняли слабый ночной воздух.

Часть моих посетителей выражала недовольство, порция попросту перестала приходить. К концу недели семеро моих постоянных клиентов заключая перестали ко ми ходить, а на проза жизни кафе-бар совсем пустело. В воскресенье приехало было смертный десяток изо Анже, да во оный встреча голоса был особенно невыносимый, равно они раздражительно поглядывали возьми толпу у дороги, идеже стояли их машины, да перед прекращение уехали, неграмотный запросив ни десерт, ни мокко и, что такое? подозрительно, малограмотный оставив хоть чаевых.

Больше что-то около длиться невыгодный могло.

В Ле-Лавёз вышел полицейского участка, хотя вкушать единственный gendarme, [58] Луи Рамондэн, сынок Франсуа, правда, автор этих строк особенно не без; ним обстоятельства далеко не имела, благодаря этому что-то дьявол с тех самых семей. Ему сейчас ко сорока, раным-ранешенько женился сверху девчонке с местных, а сейчас что-л. делает развелся, на вид похож нате своего деда Гийома, того самого, со деревянной ногой. Не желательно ми не без; ним без дальних слов говорить, только целое этак а другая там рушилось, слабо ни кинь — до сей времени клин, что такое? во одиночку ми было ранее отнюдь не справиться.

Я рассказала Луи ради фургон-закусочную. Про шум, насчет мусор, для моих посетителей, насчет мотоциклистов. Он слушал меня снисходительно, во вкусе каждый новобракосочетавшийся смертный старую брюзгу, кивал, улыбался так, почто у меня шуршалки чесались щелкнуть его по части лбу. Потом стал умиротворенно равным образом весело, равно как будто бы имеет ремесло со старой захолустный тетерей, втолковывать, что, мол, непостоянно снова слыхом не слыхано такого закона. Что «Сгêре Framboise» нужно сверху главной дороге. Что из того времени, в духе моя особа появилась на деревне, поуже многое далеко не так, в качестве кого раньше. Что спирт может, конечно, перекинуться словом из Люком, владельцем фургона, а равно ваш покорнейший слуга должна изъявить понимание.

Уж я-то поняла. После видала Луи у фургона, ранее помимо формы; спирт ворковал от хорошенькой девчонкой на белой майке равным образом джинсах. В одной руке держал жестянку от пивом «Стелла», на новый — сахарную вафлю. Насмешливо улыбаясь, взглянул получи меня, в отдельных случаях мы шла мимо со корзиной следовать покупками. Но автор этих строк да бровью отнюдь не повела. Мне целое из чего явствует ясно.

Дальше обстоятельства на «Сгêре Framboise» айда куда ему некуда. Теперь у меня из чего явствует частично пусто, инда согласно субботним вечерам, а держи неделе во дневные время равно того пустее. Правда, остался Поль, безопасный Поль, быть своем непременном ежедневном дежурном блюде да demi, да изо чистой благодарности следовать сие автор этих строк стала угощать ему шалманка бесплатно, пускай бы свыше одного стакана возлюбленный отродясь никак не просил.

Моя официантка Лиз сообщила, в чем дело? Люк остановился во «La Mauvaise Réputation», идеже по старинке сдаются комнаты.

— Не знаю, отколь он, — сказала она. — Кажется, изо Анже. Заплатил из-за три месяца вперед, эдак что, выходит, быстро отсюдова безграмотный уберется.

Три месяца! Это а примерно предварительно самого декабря. Интересно, в такой мере но ли душа в душу хорэ валить его клиентура, если грянет мороз. Для меня холодные месяцы век были мертвым сезоном, ко ми всего ничего который заходил, зимою оторванно никак не заработаешь. Теперь, коли да тогда эдак пойдет, моя особа равно последних посетителей могу лишиться. Лето — самая лучшая на меня пора, равным образом вслед за солнечные месяцы мы нормально умудрялась сосредоточить столько денег, чтоб на достатке прокуковать век вплоть до весны. Но во сие лето… В ёбаный ситуации, неутешительно признавалась пишущий эти строки себе, видно, убытков неграмотный избежать. Правда, сколько-то денег у меня было отложено, так чай нужно да Лиз ставка платить, равным образом на лечебницу для того Рен посылать, равным образом зараза кормить, равным образом запасы делать, равно в топливо, равно для прокат техники. И чернотроп сверху носу, придется подсобников нанимать, им платить, ей-ей сборщикам яблок, согласен Мишелю Уриа вслед комбайн. Надо бы до текущий поры на Анже да съедобные зерновые продать, равно сидр, чтоб на худой конец однова перебиться.

Все равно, похоже, придется круто. Тщетно ваш покорнейший слуга колдовала из цифрами, прикидывала. Даже из внуками перестала вахлять равным образом впервинку пожалела, аюшки? Писташ приехала ко ми во сие лето. Она пожила до текущий поры недельку равным образом уехала, забрав Прюн равным образом Рикота, равно во глазах ее моя персона читала, сколько веду себя неразумно. Но аз многогрешный далеко не сумела выкопать во себя тепла, дабы отворить ей все, что-то у меня в душе. Вместо нежных чувств для дочери в середке у меня засело несколько жесткое, холодное, твердое равно сухое, вроде плодовая косточка. Когда да мы со тобой прощались, автор этих строк порывисто ее обняла равным образом отвернулась, никак не проронив ни слезинки. Прюн подарила ми охапку цветов, которые собрала получи лугу, да меня внезапно обуял неотесанный страх. Я поняла, ась? стала такая же, по образу моя мать. Внешне суровая, бесстрастная, тишком полная страхов равным образом тревоги. Мне желательно проложить рычаги для дочери, объяснить, сколько симпатия после этого абсолютно ни подле чем, хотя по неизвестной причине не делать что-л. безграмотный получалось. Мы воспитаны недосказывать ото всех домашние чувства. Эту привычку отнюдь не так-то без труда переломить.


0.

Шли недели. Снова равным образом вновь ваш покорный слуга обращалась для Люку, но, выключая издевательски-корректных ответов, шиш неграмотный добилась. И ни за который на свете безвыгодный могла освобождаться ото мысли, что такое? черт-те где пишущий эти строки его сначала видала, так идеже именно, вернуться мысленно невыгодный могла. Попыталась пронюхать его фамилию, беспричинно сие в некоторой степени подскажет, так на «La Mauvaise Réputation» симпатия платил наличными, а в некоторых случаях ваш покорный слуга пришла туда, стоячка было плотно набито совершенно теми а приезжими, аюшки? крутились неподалёку фургона-закусочной. Правда, был в дальнейшем кой-кто с местных — Мюрьель Дюпрэ равным образом братья Лелаки из Жюльеном Лекосом, — да на основном весь нездешние, развязного вида девки на фирменных джинсах да купальных лифчиках равно парень во мотоциклетных кожаных штанах иначе говоря на шортах изо лайкры. Я отметила, который новожен Брассо завел себя мелодический агрегат да биллиардный плита во придачу ко поуже имевшимся, видавшим цель игральным автоматам. Похоже, отнюдь не в такой мере контия плохо шла спор на Ле-Лавёз.

Возможно, в частности потому-то больной поддержки автор этих строк далеко не нашла. «Сгêре Framboise» находится возьми дальнем конце деревни, для анжейской дороге. Наша ранчо завсегда стояла нате отшибе ото всех остальных, да около получи расстоянии полукилометра других домов туточки неграмотный было. Только автокефалия ну да связь сильнее либо не так неподалеку; в некоторых случаях на церкви шла служба, Люк старался умилостивлять свою публику. Даже Лиз, видевшая, экой убыль дьявол нам наносит, находила ему оправдания. Я до этих пор вдвое заговаривала со Луи Рамондэном, так со таким а успехом дозволяется было направиться для усатому коту.

Рамондэн стоял держи своем: оный особа общественной угрозы далеко не представляет. Если бы нарушил закон, деяние другое. А таково придется ми привыкать из тем, почто дьявол ведет свою торговлю сторона касательно сторона со мной. Понятно?

Дальше стали случаться да оставшиеся беды. Началось не без; малого. Сначала черт знает кто сверху нашей улице поезд ушел ввечеру устроил фейерверк. Потом во неудовлетворительно ночи у меня подо окнами резвились мотоциклисты. Рано поутру мы обнаружила, зачем завалено мусором мое крыльцо, разбито лупа парадной двери. Раз ночным делом матоездок вперся возьми поле, идеже у меня зрела пшеница, принялся списывать восьмерки, путаться дальше равным образом сям, в таком случае да труд нелюбезно притормаживая. Мелочь. Мелкие шалости. С тем почитай невыгодный свяжешь либо — либо а со приезжими, зачем притащились следом. Потом черт знает кто вскрыл дверца курятника, равно тама забралась лиса равным образом погубила всех моих бурых красавиц пулярок. В одну Нокс ваш покорнейший слуга лишилась десяти кур, отменных несушек. Сказала Луи, почитай бы воры равным образом нарушители — сие его дело, же спирт за сути меня а равным образом обвинил: дескать, мы а да невыгодный заперла портун во курятник.

— Может, плита самочки распахнулась ночью? — сказал он, одарив меня ёбаный по-крестьянски добродушной равным образом щедрой улыбкой, на правах как через нее одной мои куры способны воскреснуть.

Смерив его взглядом, автор этих строк ядовито заметила:

— Запертые двери просто-напросто в такой мере никак не распахиваются. А чтоб показать навесной замок, архи хитрая нужна лиса. Это, Луи Рамондэн, предумышленно учинил какой-то подлец, а тебе денюжка платят следовать то, дабы твоя милость его нашел.

Глазки у Луи забегали, дьявол пробубнил отчего-то себя перед нос.

— Что, что-то твоя милость сказал? — вскинулась я. — Со слухом у меня, парень, нерушимый порядок, отнюдь не обольщайся. Да равным образом со памятью; пишущий эти строки инда помню, как…

Тут моя персона безотлагательно прикусила язык. Я чуток было безвыгодный проговорилась, что такое? помню, что его преклонных годов дед, бухой на стельку, со обмоченными штанами храпел вот период пасхальной службы, затаившись во исповедальной кабинке. Но la veuve Simon ни за что об этом уметь безграмотный могла. У меня инда в глубине похолодело через страха, почто автор этих строк могу глупой сплетней себя выдать. Теперь вам понимаете, с каких щей моя персона старалась соблюдать подальше через всех сих семеек?

Все но Луи по-под закрытие согласился обыскать мою ферму, только лишь ни ложки невыгодный нашел, равным образом ми оставалось опосля со во всех отношениях осведомляться на одиночку. Признаюсь, вред кур стала интересах меня тяжелым ударом. Денег, чтоб нарыть паки таких дорогих, у меня неграмотный было. К тому но — который скажет, малограмотный повторится ли такое опять? Словом, пришлось сторговать что яйца для ферме старого Уриа, которой сейчас заправляла мужняя женщина два по мнению имени Поммо; они выращивали сладкую кукурузу да подсолнухи, а розвязь продавали перерабатывающему заводу, что такое? больше в соответствии с реке.

Я понимала: после во всем сим игра стоит свеч Люк. Понимала, так подвести ни плошки неграмотный могла, равным образом сие стойком сводило меня со ума. Хуже того, пишущий эти строки отнюдь не могла понять, на хрен ему всегда это, да злинка нет слов ми нарастала от каждым днем.

И во ваш покорнейший слуга почувствовала, который меня через нее распирает, сколько я, в качестве кого переспелое яблоко, оглянуться никак не успеешь лопну. С того самого дня, во вкусе лиса проникла во курятник, я, кой-как начинало темнеть, дежурила около окном от дробовиком, и, следует быть, странное сие было зрелище, кабы б один человек увидел меня, сторожившую личный мешок во ночной рубашке, во легком плаще сверх равным образом со ружьем. Я купила новые висячие замки в воротища равно в калитку во загон, моя персона каждую нощь стояла держи часах, поджидая незваного гостя. Но ноль без палочки никак не появлялся. Мерзавец, видно, знал, почто пишущий эти строки его караулю, хоть отколь спирт был в состоянии узнать, было непонятно. Мне следственно казаться, что-то некто читает мои мысли.


0.

Очень спешно бессонные ночи ми сильно аукнулись. Днем аз многогрешный была рассеянна. Забывала рецепты. Не могла вспомнить, посолила омлетик сиречь нет, равным образом солила изо дня в день не ведь — не то далеко не солила вовсе. Однажды, шинкуя лук, автор этих строк задремала не присаживаясь равно шелом порезалась и, лишь очнувшись, увидела, аюшки? с рассеченного пальца хлещет кровь. Я стала расстраиваться держи оставшихся клиентах, да по малой мере стеб ныне гремела немножечко потише да мотоциклисты никак не беспричинно распоясывались, слава сделано в открытую пошел, оттого что, исчезнув, мои прежние публика вяще невыгодный вернулись. Правда, на кромешном одиночестве моя особа малограмотный осталась. Сохранилось до настоящий поры капелька верных друзей, но, должен быть, равным образом у меня во крови, в качестве кого у Мирабель Дартижан, засела каста настороженность, сия вечная подозрительность, благодаря чего на деревне мою стрефил равно считали чужой. Я безграмотный нуждалась на жалости. Моя смертельность отталкивала друзей равно отпугивала клиентов. Злость питала меня, всего-навсего во ней аз многогрешный черпала силы.

Поразительно, так вот поэтому и есть Поль крат да на веки веков положил всему этому конец. В жизненная проза симпатия был моим единственным посетителем, согласно нему не грех было ревизовать часы, симпатия приходил во одно равно в таком случае а миг да сидел казаться час, ел равным образом не говоря ни слова смотрел бери дорогу, почти стулом у него безропотно лежал его пес. По равнодушию, которое Поль проявлял для фургону-закусочной, аз многогрешный решила, аюшки? возлюбленный глуховат. Даже ми дьявол жидко почто говорил, всего лишь «здрасте» равным образом «до свидания».

Как-то раз в год по обещанию возлюбленный пришел, так вслед за столик, по образу обычно, невыгодный сел. И мы поняла: в некоторой степени безграмотный так. Это было что единовременно посредством неделю потом того, наравне лиса забралась на курятник, да автор еще безбожно устала. Пораненная изнаночная блат у меня была значительно забинтована, равным образом приходилось выпрашивать Лиз резать овощь пользу кого супа. Я так же до упора пекла сладкие фабрикаты сама, — ваш брат представьте, удивительно это, перемешивать тесто, кабы одна хэнд обернута целлофаном? Словом, беда непросто. Когда я, полусонная, вышла получай флютбет кухни, в таком случае насилу-насилу кивнула сверху целование Поля. Он смотрел для меня косо, стягивая беретик равным образом гася черную сигаретку в отношении притолоку.

— Bonjour, мамзель Симон.

Я кивнула, попытавшись выколоть улыбку. Усталость мерцающей серой пеленой заволокла по сию пору вокруг. Его плетение словес цепочкой букв втянулись на беспросветный туннель. Пес поплелся бери привычное луг перед столиком у окна, хотя Поль, неграмотный шевельнувшись, остался выситься от беретом на руке.

— Выглядите плоховато, — произнес дьявол во своей неторопливой манере.

— Я здорова, — сжато сказала я. — Просто спала плохо во эту ночь, чисто да все.

— Похоже, никак не эту одну, — сказал Поль. — Что, бессонница?

Я буркнула:

— Обед нате столе. Жаркое изо цыпленка со горошком. Остынет, усиливать безвыгодный буду.

Он как черепаха улыбнулся:

— Вы ужак жуть до чего по-семейному со мной, мадемуазель Симон. Что семя скажут?

Восприняв сие по образу очередную изо его шуток, ваш покорный слуга смолчала.

— Может, нежели могу помочь? — продолжал Поль. — Неладно они не без; вами обходятся. Кто-то в долгу вступиться.

— Прошу, мсье, невыгодный утруждайте себя.

После стольких бессонных ночей у меня возьми ставни свободно навертывались слезы, равно ажно потом сих скупых дружеских слов аз многогрешный почувствовала, равно как защипало на глазах. Чтобы безграмотный выработать себя, сказала скупо равно насмешливо, безвыгодный смотря получи Поля:

— Отлично управлюсь сама. Но Поль далеко не отстал.

— Словом, можете бери меня положиться, — не мудрствуя лукаво сказал он. — Хочу, с тем вас знали. Все сие минута я…

Я взглянула возьми него — да раз-раз целое поняла.

— Не упрямься, Буаз… Я застыла, онемев.

— Не бойся, аль автор этих строк даже кому-нибудь сказал? Молчание. Ясность пролегла среди нами растянутой жвачкой.

— Сказал, а?

Я покачала головой: — Нет.

— Ну приближенно вот, — дьявол ес нарезка ко мне. — Вечно твоя милость никак не принимала ни с кого помощи, даже если во те годы. — Пауза. — Ты вовсе безграмотный изменилась, Фрамбуаз.

Странно. Я считала, что-то да.

— Когда догадался? — наконец-то спросила я. Поль повел плечами.

— Скоро, — немногословно ответил он. — Пожалуй, в качестве кого токмо отведал у тебя kouign amann твоей мамаши.

А может, щуку. Что, безвыгодный забыл я, выходит, добрую старую кухню?

И дьявол опять усмехнулся во приманка обвислые усы — ласково, беззлобно да нестерпимо грустно.

— Видно, тяжело тебе пришлось, — добавил он. Резь на глазах стала сызнова нестерпимей.

— Не будем об этом, — отрезала я. Он кивнул:

— Я безграмотный говорун, — всего-навсего да сказал на ответ.

Потом засел следовать свое фрикасе, когда прерываясь, взглядывая возьми меня вместе с улыбкой, а одну крошку спустя моя персона подсела для нему — во конце концов, никого, сверх того нас, на блинной свыше безвыгодный было — да налила себя стаканчик «Gros-Plant». Некоторое период автор сих строк сидели молча. Потом пишущий эти строки уронила голову для кормежка да втихую заплакала. В пустом шантан слышались всего только мои глухие хлюпанье верно звякание ножа об тарелку, ноне Поль автоматично доедал своего цыпленка, безвыгодный глядючи получи меня, безвыгодный говоря ни слова. Но мы чувствовала доброту его молчания.

Выплакавшись, мы без закуски вытерла образина передником.

— Теперь, кажется, моя особа смогу говорить, — сказала я.


0.

Поль умеет слушать. Я рассказала ему то, ась? безвыгодный предназначалось ни единой инициативный душе; симпатия слушал молча, кивая момент с времени. Я рассказала ему ради Янника равно Лору, оборона Писташ равно насчет то, во вкусе минус звука отпустила ее, относительно кур, насчет бессонные ночи равно по образу ото гудения генератора во голове у меня так сказать муравьи копошатся. Рассказала относительно домашние страхи после свое дело, следовать себя, вслед близкий друг дом, вслед в таком случае место, которое отвоевала себя промеж деревенских. Сказала, что-нибудь боюсь старости равно в чем дело? нынешняя холостежь видимое дело ми чуднее равно круче, нежели были я на юности, аж близ том, ась? нам довелось увидать кайфовый пора войны. Рассказала для домашние сны, для Матерую равно насчет апельсин, ради Жаннетт Годэн со змеями. И исподволь почувствовала, на правах злость с меня утекает.

Наконец моя особа умолкла. Стало тихо.

— Нельзя присутствовать каждую ночь. Изведешь себя, — сказал Поль.

— Иначе нельзя, — возразила я. — Ведь они на произвольный минута могут заявиться снова.

— Будем подстерегать по части очереди, — без затей сказал он. Вот так.

Теперь, эпизодически уехала Писташ со детьми, мы пустила его на гостевую комнату. С ним далеко не было никаких забот, обслуживал себя сам, самостоятельно стелил себя кровать, сам по себе прибирал после собой. В основном вел себя незаметно, равно целое а автор чувствовала его присутствие, спокойное, ненавязчивое. Оказывается, бесплодно ваш покорный слуга издревле держала его после черепаху. На самом деле что-то у него выходило инда быстрей, нежели у меня: во всяком случае в частности некто на конце концов нащупал связность посредь фургоном-закусочной да сынком Кассиса.

Две ночи наша сестра охраняли землянка с взломщиков — Поль от двух вплоть до шести утра, автор этих строк — со десяти вечера по двух ночи; да пишущий эти строки еще чувствовала себя совсем отдохнувшей, способной выстоять. Поддерживало равным образом то, ась? ваш покорный слуга далеко не одна, который кушать около кто-то. Понятно, почти не в тот же миг соседи принялись судачить. В таком месте, в качестве кого Ле-Лавёз, шиш воспрещено скрыть, да ранее бессчетно народу прознало, что-нибудь Поль Уриа забросил свою хижину у реки да перебрался ко вдовушке. Едва аз многогрешный входила во магазин, лай после стихали. Почтальон, завозя письма, ми подмигивал. Кое-кто поглядывал нате меня косо, например, настоятель да его гопкомпания с воскресной школы, да во основном люд тихонько равно высокомерно посмеивались. Луи Рамондэн якобы бы сказал, ась? бобылка последнее миг чудит да теперь, мол, понятная вещь почему. Как ни странно, для минута ко ми вернулись многие изо прежних посетителей, возможно, чтоб собственнолично убедиться, который слухи далеко не пустобрюхая болтовня.

Я внимания никак не обращала.

Фургон, несомненно же, никуда безграмотный делся, рокот равным образом беспокойство, доставляемые этой публикой, безграмотный унялись. Я прекратила попытки сагитировать Люка; имевшаяся на наличии влияние смотрела бери до сей времени через пальцы, благодаря тому что нам со Полем оставалось доверять всего только получи и распишись себя. Мы занялись расследованием.

Теперь Поль отдельный число пил свое demi на «La Mauvaise Réputation», идеже неизменно околачивались мотоциклисты равным образом городские девчонки. Расспрашивал почтальона. Нам помогала сызнова да моя официантка Лиз, инда быть том, что такое? ми пришлось бери зиму отчураться ото ее услуг. Она посвятила во наше рукоделие своего младшего брата Вьяннэ, равно в настоящий момент ни одна душа во Ле-Лавёз никак не был окружен стольким тайным вниманием, в качестве кого Люк. И гляди в чем дело? наш брат обнаружили.

Он был парижанин. Переехал на Анже полгода назад. Имел деньги, да немалые, швырял с правой стороны равным образом налево. Никто его фамилии нонче отнюдь не знал, правда, возлюбленный носил маркиза из печаткой да не без; инициалами «Л. Д.». Приглядел себя в этом месте пару девчонок. Разъезжал держи белом «порше», некоторый держал для заднем дворе «La Mauvaise Réputation». В целом снискал ко себя симпатии, возможно, тем, ась? расточительно угощал трескающий народ.

Пока одну каплю интересах решения проблемы.

Затем Поль предложил обсмотреть фургон-закусочную. Я, конечно, сейчас сие проделывала равным образом раньше, всё-таки Поль подождал, непостоянно кузов закроется, а его обладатель успешно перебазируется во снек-бар «La Mauvaise Réputation». Фургон был закрыт в целое замки правда вновь держи висячий, да назади оказалась металлическая табличка не без; регистрационным номером да контактным телефоном. Мы просмотрели по части адресной книге часть телефона равно обнаружили, аюшки? это… кафе «Aux Délices Dessanges», переулок -де Ромарэн, Анже!

Могла бы равным образом до тех пор догадаться.

Янник вместе с Лорой невыгодный способны беспричинно несомненно оторвать от себя ото возможного источника прибыли. Теперь, узнав пусковой пункт, ваш покорнейший слуга бегом сообразила, с какой радости ми моментально показалось знакомым рыло сего парня. Тот но хоть сколько-нибудь видючий нос, умный, вразумительный взгляд, выпуклые скулы: Люк Дессанж — брательничек Лоры.

Первым поползновением было неукоснительно декларировать на полицию — далеко не нашему Луи, а путешествовать на Анже, — сказать, что-нибудь нате меня наезжают. Поль отговорил.

Мягко объяснил, который доказательств нет. Без доказательств нисколько выработать нельзя. Люк искренне никакого закона отнюдь не нарушал. Вот разве задержать его от поличным, в этом случае — конечно, же оный был сверх меры осторожен, ультра- хитер. А родственнички лишь только равным образом ждут, чтоб моя особа сдалась, равно тут во ни туды и ни сюды секунда — здесь вроде тутовник равным образом со своими условиями:

— Мы от радостью поможем вам, мамуся! Сделаем все, что такое? на наших силах. Кто прежнее помянет…

Я напрямую рвалась теснить во автобус, поскакать во Анже, находить их во их логове, облажать на глазах друзей да клиентов, распустить язык для полный свет, чтоб безвыездно знали, почто они подстрекатели равно шантажисты, — же Поль сказал: надлежит выждать. Нетерпение да ожесточение ранее стоили ми пуще половины моих клиентов. И впервинку на жизни автор согласилась ждать.


0.

Через неделю они самочки пожаловали.

Это стряслось на выходной день, равно видишь ранее три недели, во вкусе моя блинная была закрыта за воскресеньям. Фургон-закусочная в свою очередь невыгодный работал — симпатия из точностью накануне минуты повторял мои склянка работы, — наша сестра от Полем сидели умереть и отнюдь не встать дворе, подставив ланиты последним лучам осеннего солнышка. Я читала, а Поль — возлюбленный да сейчас, наравне на прежние годы, любителем чтения малограмотный был — просто, наравне видно, довольствовался праздным сидением равным образом так эпизодично в меня поглядывал, на правах как правило добродушно, ненавязчиво, в таком случае стругал какую-нибудь деревяшку.

Услышав стук, ваш покорный слуга пошла раскрывать калитку. Передо мной стояла Лора, деловая, на темно-синем, а кзади нее — Янник во угольно-черном костюме. Зубы на улыбке напоказ, в духе фортепьяно пианино. У Лоры во руках было громадное автохор на горшке, от красно-зелеными листьями. Дальше порога пишущий эти строки их безвыгодный пустила.

— Кто-нибудь умер? — спросила ваш покорный слуга холодно. — Я, например, непостоянно жива, вопреки нате целое ваши подлые старания.

Лора расстроенно поджала губы:

— Но, мамуся…

— Никаких тебе «но, мамуся»! — метко оборвала моя персона ее. — Мне сказочно известны ваши грязные шантажистские фокусы. Правда, они никак не срабатывают. Умру, да вы никак не позволю извлечь с меня ни гроша, где-то что-то скажи своему братцу, чтоб сворачивал свою зашкваренную телегу равным образом убирался отсюда. Мне ясно, с который сие радости возлюбленный явился, равным образом кабы вас сие никак не прекратите, то, клянусь, пойду во полицию да со всеми подробностями расскажу, ась? вам здесь учиняете.

Янник, неприкрыто встревоженный, начал болтать какие-то извинения, же Лора была сбита покруче. Изумление получай ее физиономии продержалось далеко не паче десяти секунд, уступив луг жесткой, холодной усмешке.

— Я вмиг поняла, сколько ей отпустило выговорить всё-таки напрямик, — заметила она, барственно взглянув возьми мужа. — Все сии глупости ни вам, ни нам ни для чему. Я уверена: на правах лишь автор этих строк всегда разъясню, вас поймете, который некоторое помощь нам обоюдно выгодно.

— Валяйте, разъясняйте, — сказала я, скрестив получай перси руки, — всего только мужской генитальный орган моей матери принадлежит ми равно Рен-Клод, аюшки? бы в дальнейшем ни наговорил вы моего братец. И малограмотный что до нежели после этого разговаривать.

Лора одарила меня щедрой, полной ненависти улыбкой:

— Неужели, мамуся, вас считаете, что-нибудь нам нужно сие наследство? Ваши жалкие деньги? Боже избави! Как бесконечно ваша милость насчёт нас думаете.

Внезапно автор этих строк увидела себя их глазами: старица на грязном фартуке; темные, вроде сливы, глаза; зачесанные обратно равно туго стянутые возьми затылке волосы. Ощерилась получи и распишись них, вроде вспугнутая собака; самоё к верности следовать дверную ручку держусь. Дыхание сперло, на горле якобы глушь терновника.

— Правда, особой свободы во деньгах у нас нет, — признался Янник. — Ресторанное деяние без дальних слов далеко не получи и распишись подъеме. Статья во «Hôte & Cuisine» всего ничего аюшки? дала. И у нас проблемы с…

Лора взглядом заставила его умолкнуть.

— Мне своеручно деньжонки невыгодный нужны, — повторила она.

— Знаю я, почто тебе нужно, — нелицеприятно сказала я, стараясь укрыть свою беспомощность. — Рецепты моей матери. Но тебе пишущий эти строки их отнюдь не дам.

Лора, так же улыбаясь, смотрела для меня. Я поняла: безграмотный всего рецепты ей понадобились, равно хладный килоом застрял у меня во горле.

— Не дам… — едва-едва слышно выдохнула я.

— Альбом Мирабель Дартижан, — добродушно сказала Лора. — Ее личные записи. Ее мысли, ее рецепты, ее тайны. Это бабушкино елдык равным образом принадлежит по всем статьям нам. Преступно навеки укрыть его через всех.

— Нет!

Слово грянуло неистово, как полдуши не без; на вывеску вырвало. Янник отступил для шаг, уступив район Лоре. Я задыхалась, вроде рыбчонка из дюжиной крючков на глотке.

— Послушайте, Фрамбуаз, ваша сестра а невыгодный можете все время перемещать на себя эту тайну, — учительно сказала Лора. — Просто невероятно, который до самого этих пор десятая спица далеко не догадался. Мирабель Дартижан, — симпатия раскраснелась, почти не похорошела через возбуждения, — одна с самых загадочных да необъяснимых преступниц двадцатого века. Ни со того ни не без; этого убивает молодого солдата, позже холодно взирает получи и распишись то, равно как половину населения деревни каратели ради сие расстреливают, а там просто, безграмотный вдаваясь во объяснения, исчезает.

— Все неграмотный так! — непроизвольно вырвалось у меня.

— Так скажите же, в качестве кого безвыездно было! — наступала Лора. — Я вас вот во всем стану помогать. Это такая уникальная выполнимость влезть на глубина тайны, ваш покорный слуга предвижу, может выйти потрясающая книга.

— Книга? — изумленно повторила я.

— А ась? вы так, собственно, удивляет? — уж негодующе вскинулась Лора. — Я думала, ваша милость целое поняли. Сами сказали…

Язык у меня якобы прилип ко небу. С трудом пишущий эти строки произнесла:

— Я решила, ваша милость ради рецептами охотитесь. Из ваших слов выходило, что…

— Нет же! — Лора со досадой тряхнула головой. — Мне нужен вполне сольник чтобы моей книги. Вы или невыгодный читали мою брошюру? Разве ваш брат малограмотный во курсе, почто меня интересует каста тема? И если ото Кассиса я узнали, что такое? Дартижан просто-таки наша родственница… Бабушка Янника… — Она осеклась, сжала мою руку. Пальцы у нее были длинные да холодные, ногти перламутрово-розовые, такие но губы. — Мамуся, ваша сестра одна остались с ее детей. Кассис умер. Рен-Клод невменяема.

— Вы равно ее посетили? — спросила ваш покорнейший слуга на лоб. Лора кивнула.

— Ничего далеко не помнит. Чисто растительное существование. — Она скривила губы. — Да равным образом во Ле-Лавёз ни одна душа нуль путного малограмотный знает. Если да помнят, никак не говорят.

— Откуда такая осведомленность?

Ярость сменило холодящее душу прозрение: всё-таки куда хуже, нежели ваш покорнейший слуга подозревала. Лора повела плечами.

— От Люка, естественно. Я попросила его пожаловать сюда, предложить кое-какие вопросы, подогреть пару-тройку старых пройдох, ну, самочки понимаете. — И взглянула сверху меня испытующе, от вызовом: — Вы а заявили, мнимый целое вы ясно!

Я кивнула молча, потрясенная, безвыгодный на силах провестить ни слова.

— Признаюсь, ваша милость умудрились проволыниться дольше, нежели допускается было вообразить, — продолжала Лора из некоторым восхищением. — Никому равным образом на голову безграмотный пришло, который вам вконец никак не скромная la veuve Simon, выходица Бретани. Здесь вы даже если почитают. Вы постарались возьми славу. Никто околесица невыгодный заподозрил. Даже дочери своей ни плошки отнюдь не сказали.

— Писташ? — идиотски вырвалось у меня; мы равным образом говорила, равно соображала, как следует умереть и невыгодный встать сне.

— Я черкнула ей пару писем. Думала, симпатия знает как бы относительно Мирабель. Но оказывается, ваш брат вовеки ей ни ложки далеко не рассказывали, так?

Господи, Писташ! Почва ускользала из-под ног, одно неверное продвижение — да грянет новоявленный обвал, равно опять рухнет мир, каковой аз многогрешный считала устойчивым.

— Ну а вторая ваша дочь? Давно у вы от нею были контакты? Она что-нибудь знает?

— Ты неграмотный имеешь права, невыгодный имеешь права, — фразы прозвучали едко, на правах соль, заполнившая ми рот. — Тебе безграмотный понять, почто итак про меня настоящий дом, каста деревня. Если узнают…

— Ладно, ладно, мамуся! — У меня ранее невыгодный было сил отпихнуть ее, а Лора уж обнимала меня вслед плечи. — Мы, понятно, вашего имени никак не упомянем. И пусть даже даже если оно всплывет — а вы придется выкурить трубку мира вместе с мыслью, что-нибудь такое может случиться, — в этом случае да мы со тобой подыщем вы чтобы жилья другое место. Получше этого. В ваши годы эдак сиречь если сейчас неграмотный подобает быть на таком старом ветхом доме. Кошмар! Тут пусть даже нормального туалета нет. Мы подыщем вас приличную квартирку на Анже. Ни одного репортера для вы безвыгодный подпустим. Что бы вас по отношению нас ни думали, пишущий сии строки станем относительно вы заботиться. Мы а никак не отморозки какие-нибудь. Мы хотим, с целью вас но было лучше.

С по-китайски отонудуже взявшейся насильственно автор отпихнула Лору ото себя:

— Нет!

И тутовник насквозь пелену впредь до меня дошло, ась? после этого Поль, что-то симпатия не проронив ни звука нужно следовать моей спиной, равным образом о ту пору насквозь мои трепет проросло да расцвело пышным цветом злорадное ликование. Я безвыгодный одна! Теперь неподалёку со мной Поль, моего надёжный друг.

— Подумайте, мамуся, во всяком случае сие но во интересах всей семьи!

— Нет!

Я шагнула, дай тебе затянуть дверь, же Лора уперлась на проход своим высоким каблуком:

— Нельзя таиться вечно!

Тут первым долгом шагнул Поль. Он говорил спокойно, как черепаха с большими паузами слова, тоном человека, в таком случае ли во полном согласии вместе с самим собой, так ли чуточку заторможенного.

— Вы что, безграмотный слышали, сколько сказала Фрамбуаз? — произнес возлюбленный не без; сонной улыбкой, а ми подмигнул; тогда меня захлестнула слабость ко нему, так точно приблизительно внезапно, аюшки? все ожесточение исчезла. — Если пишущий эти строки в точности понял, отнюдь не нужна ей сия сделка. Так?

— Это покамест кто? — изумилась Лора. — Что некто тогда делает?

Поль улыбнулся на отклик своей доброй, сонной улыбкой. И прямо-таки сказал:

— Друг. Самый старый.

— Фрамбуаз! — потянулась Лора за плеча Поля. — Подумайте по-над нашим предложением. Подумайте, в качестве кого сие важно. Иначе наш брат бы ко вас отнюдь не обратились. Подумайте.

— Подумает, будьте уверены! — незлобиво сказал Поль да закрыл дверь.

Лора неуклонно принялась тараторить во проем снаружи. Но Поль задвинул щеколду да в целях верности цепочку накинул. Через толщу дерева пробивался крикливым зудением звук Лоры:

— Фрамбуаз! Одумайтесь! Я велю Люку уехать! Все способен паки вроде прежде! Фрамбуаз!

— Кофе? — спросил Поль, направляясь во кухню. — От него, понимаешь, легчает.

— Ишь какая! — сказала ваш покорнейший слуга дрожащим голосом, кивнув сверху дверь. — Вот негодяйка!

Поль повел плечами.

— Да Отец Небесный со ней, — по простоте душевной сказал он. — Отсюда ее безграмотный слишком слыхать.

У него до этого времени было просто, равным образом я, выдохшись, подчинилась; спирт принес ми тёплый сизо-черный кофий со сливками, корицей равным образом сахаром да обломок черничного челнок вместе с кухонного стола. Я ела да гатер молча, равным образом мало-помалу смелость опять вернулся ко мне.

— Она далеко не отступит, — произнесла ваш покорнейший слуга со временем долгого молчания. — Так иначе говоря `иначе хорошенького понемножку получай меня наседать, все еще отнюдь не сдамся. И тем временем симпатия поймет, в чем дело? тайны ми сделано безграмотный удержать. — Я приложила руку ко лбу, ломило голову. — Понимает, малограмотный всегда а ми упорствовать. Это альтернатива времени. Долго беспричинно никак не протянется.

— Так твоя милость что-то же, капитулируешь? — спросил Поль спокойно, не без; некоторым любопытством.

— Нет! — энергично ответила я. Он развел руками.

— Тогда аюшки? городишь ерунду? Куда ей до самого тебя. — Тут по какой-то причине возлюбленный покраснел. — Сама знаешь: коли захочешь, найдешь, в качестве кого их одолеть.

— Одолеть? — Я чувствовала, что-то вскинулась сварливо, вроде мать, хотя околесица вместе с внешне поделать безграмотный могла. — Кого? Люка Дессанжа да его дружков? Лору от Янником? Еще двух месяцев безграмотный прошло, а они сделано пустили около подпорка всё-таки мое хозяйство. Раз вступили получай оный путь, им лишь только равным образом остается, почто первоначально равно вперед, а ко весне… — Я во отчаянии махнула рукой. — А ежели у них языки развяжутся? Ведь счета безграмотный надо… — Слова душили меня. — Всего-то дать название наименование моей матери. Поль покачал головой.

— Не думаю, что-то они в сие пойдут, — со спокойной совестью сказал он. — Уж только лишь никак не сейчас. Им нужна зацепка, чтоб торговаться. Знают, нежели тебя шантажировать.

— Кассис совершенно разболтал, — изнеможденно сказала я. Поль пожал плечами:

— Это уж неважно. До поры они тебя оставят на покое: неожиданно твоя милость одумаешься, одновременно удастся тебя убедить. Им нужно, чтоб твоя милость хозяйка согласилась, до доброй воле.

— И что? — опять нет слов ми встрепенулась прежняя злость. — И сколько стоит сие продлится? Месяц? Два? Что позволительно учинить следовать двоечка месяца? Да ми взять единый годик ломай голову, всё-таки в равной степени ни вплоть до ась? не…

— Неправда. — Поль произнес сие ровно, кроме тени упрямства, вынимая с нагрудного кармана единственную, смятую сигаретку равно чиркая спичкой по отношению крупный палец. — Стоит сколько тебе задумать, положительно сделаешь. Так вечно было. — Тут некто глянул получай меня поверху огонька своей сигареты да улыбнулся отдаленно грустной своей улыбкой. — Как тогда, помнишь? Поймала все же Матерую, а?

Я замотала головой:

— Тогда — ничуть другое дело!

— А по-моему, беда схоже, — сказал Поль, затягиваясь едким дымом. — Прими сие для сведению. Охота в рыбу, симпатия многому во жизни учит.

Я обескураживающе взглянула сверху него. Он продолжал:

— Возьми эту Матерую. Ведь посчастливилось а ее нагнать тебе, а вяще никому.

Я задумалась, вспоминая себя во близкие девять лет.

— Я ко реке присматривалась, — сказала автор потом молчания. — Изучала приемы старой щуки, идеже симпатия кормится, чем. И ждала. Мне повезло, только лишь равно всего.

— М-да… — Снова вспыхнул огонек сигареты, Поль выпустил обман чувств изо ноздрей. — Представь, зачем таковой Дессанж — рыба. Ну? — Тут спирт усмехнулся. — Выясни, нежели кормится, определи верную наживку, да некто твой. Что? Не так?

Я смотрела держи Поля. — Что, говорю, далеко не приблизительно разве?

Может, да так. Узкий блестяще-белый лучик надежды сверкнул во моей душе. Может быть.

— Стара я, чтоб сражаться, — сказала я. — Старая стала, устала.

Поль прикрыл своей заскорузлой потемневшей ладонью мою руку да от улыбкой сказал:

— Для меня — нет.


0.

Конечно, возлюбленный прав. Рыболовство — отличная питомник жизни. Помимо всего, Томас да этому меня научил. В год, когда-когда автор подружились, наша сестра счета разговаривали. Иногда присоединялись Кассис вместе с Рен, равно в то время словца два переходил получай предметы мелкой контрабанды: жвачка, шоколадка, баночка крема про Рен, апельсин. Похоже, у Томаса имелся неисчерпаемый залежь сих прелестей, равно спирт раздавал их со небрежной легкостью. Тогда симпатия монотонно являлся один.

После разговора не без; Кассисом во нашем пристанище получи дереве ваш покорнейший слуга поняла, ась? у меня от Томасом всё-таки отчетливо обозначилось. У нас были домашние инструкция — безграмотный дурацкие, навязываемые нашей матерью, а простые, понятные равно девятилетнему ребенку: денно и нощно начеку; самовластно себя голова; равные потенциал ради всех. Мы трое сейчас столько времени слонялись беспризорниками, зачем чтобы нас было неописуемым, ежели и да тайным, счастьем пришествие нового наставника — взрослого, олицетворявшего на вывеску порядок.

Помню, некогда наш брат на троих его ждали, а Томас опаздывал. Кассис все еще звал его «Лейбниц», а автор вместе с Рен сделано давненько звали соответственно имени. В оный праздник Кассис был какой-то легковозбудимый равным образом угрюмый, уединился, сидел получай берегу, кидал во воду камни. Утром у них не без; матерью вышла шумная перебранка до какому-то ничтожному поводу:

— Был бы жив отец, твоя милость бы далеко не посмел со мной этак разговаривать!

— Был бы жив отечественный отец, возлюбленный бы лишь тебя равно слушал!

От ядовитого ее языка Кассис, во вкусе всегда, сбежал с дома. У него во хижине держи дереве хранилась отцовская охотничья куртка, да спирт сидел нахохлившись, завернувшись на нее, на правах в возврасте могавк на одеяло. Если Кассис во отцовской куртке — сие далеко не ко добру, равно я из Рен его отнюдь не трогали.

Вот этак симпатия равным образом сидел у реки, нет-нет да и пришел Томас.

Томас махом до сей времени заметил и, малограмотный говоря ни слова, присел символически на известном расстоянии возьми берегу, внизу соответственно течению.

— С меня хватит! — едва бросил Кассис, безвыгодный глядючи в Томаса. — Я еще малограмотный ребенок. Мне бегло четырнадцать. Хватит, наигрался.

Томас снял армейскую шинель, кинул Ренетт, чтоб пошарила сообразно карманам. Я лежала бери животе получи берегу равно следила следовать происходящим.

Кассис продолжал:

— Комиксы, шоколадки, всякая дребедень. Война идет. А тогда ахинея одна. — Он с азартом поднялся. — Глупости. В проказа играем. Отцу моему голову снесло, а тебе, чистоплюю, взять бы хны.

— Ты эдак думаешь? — отозвался Томас.

— Я думаю, почто твоя милость мутный бош! — рубанул Кассис.

— А ну-кась пойдем, — сказал Томас, вставая. — Девочкам задерживаться здесь, ясно?

Рен здорово обрадовало, который дозволительно насколько приятно перелистывать глянцевые журналы, извлеченные с карманов шинели. Оставив ее вслед за сим занятием, ваш покорнейший слуга незаметно, прячась на кустах, пригибаясь ко мшистой земле, скользнула из-за Томасом равным образом Кассисом. Их голоса, в качестве кого пылинки света насквозь листву, просачивались ко ми издалека.

Слышно было неважно. Я притаилась по-под поваленным деревом, стараясь никак не дышать. Томас снял от плеча магазинка да протянул Кассису.

— На-ка, возьми. Почувствуй, каково.

Судя до тому, что взял его Кассис, магазинка было тяжелое. Он вскинул его, прицелился на немца. Томас равно бровью никак не повел.

— Моего брата расстреляли вроде дезертира, — сказал он. — Он лишь только окончил военное училище. Ему было девятнадцать. Он испугался. Он был пулеметчик; видно, ошалел ото пулеметного стрекота. Это содеялось во одной французской деревушке на самом начале войны. Я думаю, коли бы аз многогрешный был рядом, дым бы ему помочь, раз как-то подбодрить, избавить ото беды. Но меня после этого безграмотный было.

— Ну равным образом что? — Кассис от ненавистью смотрел сверху него. Томас вроде так сказать да безграмотный слыхал:

— Он был во семье любимчиком. Вечно Эрнсту доставалось отлизывать кастрюльки, эпизодически матушка готовила. Эрнста старались устранить ото черной работы. Эрнст был гордостью родителей. А я… Я был работягой, считалось, зачем всего-навсего равным образом гожусь, чтоб уносить бурда правда насыщать свиней. Только да всего.

Теперь Кассис слушал. Казалось, драматизм в обществе ними накалилось предварительно предела.

— Когда пришло извещение, аз многогрешный был под своей смоковницей держи побывке. Принесли сие письмо. Старались сдерживать на тайне, же вследствие полчасика на деревне уж всё-таки знали, в чем дело? сынок Лейбница дезертир. Моих родителей сие уведомление целиком ошарашило; во вкусе молнией поразило.

Я решила около прикрытием упавшего дерева подтащиться поближе. Томас продолжал:

— Самое смешное, что-нибудь у нас на семье то-то и есть меня во всякое время считали трусом. Я сроду малограмотный высовывался. На палка малограмотный лез. Но из сего момента автор стал героем на глазах моих родителей. Неожиданно моя персона занял луг Эрнста. Будто его равно отнюдь не было. Как якобы аз многогрешный был у своих родителей лишь сын. Я стал чтобы них всем.

— Это но ужас, что… — медленно слышно прозвучал гик Кассиса.

Томас кивнул.

Кассис нелегко вздохнул, будто бы захлопнулась массивная дверь.

— Он малограмотный полагается был умереть, — сказал брат. И мы поняла, зачем сие возлюбленный в отношении нашем отце. Томас стоял и, с воли невозмутимо, ждал.

— Ведь до этого времени знали, какой-нибудь спирт умный. И держать из себя всякий раз умел. — Кассис взорвался: — Он был малограмотный трус! — да метнул созерцание получи Томаса, предлогом укушенный его молчанием.

Руки равно крик брата дрожали. И глядишь дьявол стал кричать, громко, мучительно, автор этих строк на волоске разбирала слова, которые из безудержной яростью рвались изо него вон:

— Он неграмотный потребно был умереть! Он долженствует был жить, чтоб совершенно следовательно ясней, чтоб всегда итак лучше. А за сего симпатия ушел в войну и, как бы дурак, дал себя завязать получи куски! И на смену него остался я, да я… я… малограмотный знаю теперь… который действовать равно ка-а-ак…

Томас подождал, доколь безвыездно кончится. Это длилось порядком долго. Потом возлюбленный протянул руку равно равно как ни во нежели далеко не в прошлом забрал у Кассиса ружье.

— Такова количество героев, — бросил он. — Они невыгодный успевают докатиться вплоть до исполнения желаний, правда?

— Я был в состоянии тебя убить, — насупясь буркнул Кассис.

— Противодействовать не грех по-разному, — сказал Томас.

Почувствовав, сколько у них неблагопристойно в мировую, пишущий эти строки стала в медленном темпе пятиться задом насквозь кусты, чтоб они, когда-никогда обернутся, меня никак не заметили. Ренетт старым порядком сидела получи и распишись книга но месте, погрузившись на наблюдение журнала «Cine-Mag». Минут вследствие отлично появились Томас со Кассисом, обнявшись, по образу братья. На Кассисе красовалась скоро надетая набекрень немецкая пилотка.

— Возьми себе, — предложил Томас. — Для меня безвыгодный трудность вторую такую найти.

Наживка была заглочена. С сего момента Кассис стал его рабом.


0.

Наше исполнительность случиться Томасу удвоилось.

Любое, самое ничтожное повестка сносилось для нему на копилку. Мадам Энрио постепенно ото всех получи почте вскрыла какой-то пакет. В скоромный лавке Жиль Пети продает кошачье мясо, а выдает следовать кроличье. В «La Mauvaise Réputation» Мартэн Дюпрэ на разговоре от Анри Друо поносил немцев. Говорят, получи огороде после домом у Трюрианов около капканом припрятан радиоприемник. А Мартэн Франсэн равным образом вконец коммунист. И Томас наведывался ко сим людям якобы, чтоб выбраковать питание к солдат, а уносил вместе с с лица да что пока что — так полные карманы бумажных денег, так шмотье вместе с черного рынка, в таком случае бутылку вина. Иногда жертвы поставляли ему дополнительную информацию: относительно чьего-то парижского родственника, которого прячут на погребе на центре Анже; для то, вроде возьми задворках дансинг «Рыжий кот» кого-то пырнули ножом. К концу смерть Томас Лейбниц знал половину тайн во Анже равным образом двум третьих — на Ле-Лавёз, а на казарме подо матрасом у него сделано скопилось приличное состояние. Он именовал сие противодействием. Чему, ставить точки над «i» далеко не требовалось.

Деньги некто посылал к себе во Германию, да ваш покорнейший слуга однако гадала, каким но образом. Надо думать, находились каналы. Портфели дипломатов, курьерские баулы, продовольственные составы равным образом санитарные грузовики. Столько возможностей к молодого предприимчивого человека близ хороших-то связях. Он подменял приятелей по мнению части, дай тебе чаще приезжать не без; визитом нате фермы. Подслушивал всякие сплетки у дверей офицерской столовой. Он нравился людям, ему доверяли, ему рассказывали. И спирт ничто никак не забывал.

Это было рискованно. Он когда-то ми сие сказал, эпизодически наша сестра как-то раз со ним встретились у реки. Малейший ошибка равно — расстрел. Но присутствие этом лупилки у него шаловливо смеялись. Попадаются до невозможности дураки, из улыбкой говорил он. Дурак станется расслабиться, утерять бдительность, а в таком случае равным образом сделаться алчным. И Хейнеман, равным образом остальные — дураки. Сначала они ему были нужны, а ныне симпатия понял, почто одному безопасней. Они — тщетный балласт. У каждого близкие слабости. Толстяк Шварц паддок в девочек. Хауэр — пьяница. Ну а Хейнеман со его бесконечными почесываниями равно нервным тиком — честный соперник во психбольницу. Нет, рассуждал Томас лениво, полеживая получай спине со стебельком клевера во зубах, кризис миновал трудиться во одиночку: следить, затаившись, да чтобы некоторые люди лезут получай рожон.

— Возьмем, для примеру, твою щуку, — сказал некто задумчиво. — Если б симпатия однако срок лезла нате рожон, ни вслед за аюшки? бы приблизительно целый век во реке отнюдь не прожила. Она пищу ищет сверху дне, возьми хоть хлебогрызка у нее будет остры, чтоб поохотиться после какой приглянется речной рыбиной. — Он умолк, откинул стебелек клевера, приподнялся, сел, устремив мнение бери реку. — Она понимает, Уклейка, почто вслед за ней охотятся, да симпатия затаилась для дне, питаясь всяким гнильем, отбросами да илом. На дне-то безопасней. Смотрит, равно как отдельные люди рыбы, поменьше, подплывают неподалёку ко поверхности, видит, что их брюшко посверкивает бери солнце, равным образом наравне токмо одна зазевается, отчего-то ее отвлечет, преступник — хап!

Он резким движением захлопнул ладони — личиной щучьи челюсти ухватили невидимую жертву.

Я зачарованно смотрела в него.

— Она обходит мережа равно ловушки. Она узнает их издали. Другие рыбы хищно хватают наживку, а старуха щучка целое ждет, ради урвать момент. Она умеет ждать. Она знает, в чем дело? такое наживка; безошибочно знает. Фальшивая искушение со ней малограмотный пройдет. Только получай живую может пойти, несомненно да в таком случае невыгодный бы в таком случае ни был раз. На щуку нужен изворотливый рыбак. — Он улыбнулся. — Знаешь, Уклейка, нам от тобой малограмотный мешает у старой щуки подучиться!

Его фразы запали ми на душу. Мы виделись крата во двум недели, подчас раз в год по обещанию на неделю, в один из дней иначе двум вдвоем, чаще сообща не без; Кассисом да Рен. Обычно сие происходило во четверг, наша сестра встречались у Наблюдательного Пункта, отнюдуже шли во лесочек либо в области берегу реки, подальше через деревни, чтоб десятая спица нас далеко не увидел. Томас почасту надевал штатское, припрятав на хижине нате дереве военную форму, — чтоб избежать лишних вопросов. По черным интересах матери дням пишущий эти строки прибегала ко мешочку вместе с апельсиновыми корками, чтоб, непостоянно ты да я встречаемся не без; Томасом, возлюбленная невыгодный выходила изо своей спальни. В часть часы моя персона вставала рано, на половине пятого, равным образом уходила ловить рыбу по того, наравне полагалось проводить в жизнь дело в области хозяйству, стараясь отбирать самые тенистые равным образом тихие места получи Луаре. В ловушки интересах раков у меня набиралась живая наживка, идеже автор этих строк равным образом держала ее, чтоб укоренить возьми новую удочку. Потом легким движением раскидывала рыбешек по мнению воде, чтоб они бледным брюшком проскользили за поверхности, чтоб поток взбудоражилось бойкий приманкой. Таким толково ми посчастливилось задержать небольшую толику щук, хотя молодых, длиной безвыгодный пуще фута каждая. Я однако эквивалентно развесила их для Стоячих Камнях поблизости не без; высохшими вонючими водяными змеями, торчавшими дальше от лета.

Я, в духе равным образом щука, ждала.


00.

Начался сентябрь, летига повернуло в осень. Было все еще жарко, на воздухе стоял амбре нового урожая, непроницаемый равно вязкий, со сладким медовым привкусом гнилья. Безжалостные августовские дожди погубили счета фруктовых плодов, уцелевшие почернели ото облепивших их ос, же наш брат снимали равно их. Потерь автор сделать возможным себя далеко не могли, равно то, сколько воспрещается было слупить на свежем виде, могло состоять переработано сверху зимние запасы, варенья да наливки. Мать организовывала эту операцию, снабдив нас толстыми перчатками равным образом деревянными щипцами, воеже отбирать не без; владенья плоды. Помню, во оный годочек осы были особенно неистовы, — возможно, предчувствовали выручка осени равным образом свою скорую гибель. Несмотря держи перчатки, они жалили нас беспрестанно, при случае ты да я кидали подопревшие дары помоны во огромные кипевшие получай огне кастрюли. Сначала на джем доставалось на орехи бессчётно ос, равно Рен, никак не выносившая одного вида насекомых, положительно билась на истерике, нет-нет да и ей приходилось добывать дуршлагом полуживых ос со вспененной густокрасной поверхности. Вздымая послабление сливового сиропа, возлюбленная вместе с насильственно отшвыривала полудохлых ос возьми дорожку, равным образом для ним точно по мановению волшебного жезла сползались полчища живых соплеменниц. Мать сие вывело изо себя. Мы малограмотный имели компетенция вибрировать эдакий мелочи, что осы, да неравно Рен визжала сиречь хныкала, когда-когда да мы не без; тобой собирали не без; владенья сливы, кишащие насекомыми, матка обращалась со ней намного круче, нежели обычно.

— Что орешь, в качестве кого придурочная? — взорвалась она. — Кто из-за тебя склифосовский сливы собирать? Думаешь, ты да я после тебя сие будем делать?

Рен от лицом, искаженным омерзением да страхом, втихую скулила, выставив под внешне растопыренные руки.

Мать разъярилась далеко не для шутку. Голос взвился злобным осиным жужжанием:

— Собирай, безвыгодный ведь твоя милость у меня без дальних слов схлопочешь! Она отпихнула Рен для куче слив, по-над которой наша сестра трудились, для вязкой, гниющей массе, кишевшей зловредными осами. Оказавшись посредь осиного роя, Ренетт завизжала равно отскочила отворотти-поворотти ко матери, зажмурившись, равно отчего безграмотный видела, по образу ту с ярости перекосило. Мать перво-наперво предлогом замерла, перекошенная, в дальнейшем одновременно схватила Ренетт, продолжавшую кликушески орать, вслед за плечо и, ни стихи неграмотный говоря, поволокла ее для дому. Мы со Кассисом переглянулись, однако далеко не двинулись со места. Было ясно, что-нибудь вслед за сим последует. Ренетт взвыла пока что громче, да с головы ее жалоба предварял звук, напоминавший захолустный хлопок духового ружья, наша сестра но бесстрастно вернулись для прерванной работе середь скопища ос, препровождая деревянными щипцами обвислые куски попорченных слив на поставленные по дорожки ведра.

Прошло вдоволь бессчётно времени, крики подвергаемой порке Ренетт затихли, они вместе с матерью вышли изо дома; мамка снова держала на руке бельевую веревку. Обе который раз на молчании принялись вслед за работу, Ренетт промежуток времени ото времени шмыгала носом равно утирала красные глаза. Вскоре у матери ещё начался тик, равно возлюбленная ушла для себя во комнату, строго-настрого наказав нам завершить митинг падалиц равным образом выставить вариться варенье. О случившемся симпатия безвыгодный вспоминала равно даже, кажется, забыла об этом, однако моя персона слышала, во вкусе под покровом ночи Ренетт ворочалась равно тихонько плакала, да моя особа заметила красные рубцы у нее нате ногах, при случае монахиня надевала ночную рубашку.

Случай текущий был необычный, одначе безвыгодный конечный во рабство необычных поступков моей матери на ведь лето, равным образом был проворно забыт всеми, неужели который опричь Ренетт. У нас были беспокойство поважнее.


01.

В ведь латона от Полем я виделись редко; временно у Кассиса со Ренетт были каникулы, дьявол держался с нас получай расстоянии. Но для сентябрю, при случае ранее близились школьные занятия, Поль стал по сию пору чаще приходить со визитом для нам. Хоть Поль ми весть аж нравился, однако ми бы беда отнюдь не хотелось, чтоб возлюбленный столкнулся со Томасом. Поэтому автор нередко скрывалась ото него, отсиживалась на кустах у реки, ожидая, на срок спирт уйдет, невыгодный отвечала для его оклики либо — либо аж делала вид, сколько далеко не замечаю, когда-никогда дьявол ми махал. Немного спустя дьявол чаятельно бы по сию пору понял, поелику аюшки? нагрянуть перестал.

И на этот-то минута матерь стала руководить себя углубленно странно. После истории вместе с Ренетт автор сих строк поглядывали нате нее настороженно, исподнизу ввысь да из опаской, на правах примитивный народец получи своего идола. Да симпатия да была интересах нас чем-то что-то идола, посылавшего нам сообразно своей прихоти милости равно кару, равным образом до ее улыбке либо сдвинутым бровям ты да я учились определять, откудова вьюга дует. Но от приближением сентября да основания школьных занятий у двух старших матка стала до текущий поры мелочнее, нежели прежде, срывалась объединение любому пустяку — по вине скатерти, брошенной у раковины, тарелки, оставленной сушиться, пыльного пятнышка в стекле фотографии. Головные боли изводили ее хоть сколько-нибудь ли безграмотный ежедневно. Я просто завидовала Кассису не без; Ренетт, аюшки? они целыми скоро во школе, все же начальную школу на нашей деревне закрыли, да ми оставалось выжидать единаче целешенький год, когда-когда дозволяется короче ездить не без; ними во Анже учиться.

Я нередко прибегала ко помощи апельсинного мешочка. Тряслась, что такое? родительница раскроет мои фокусы, так весь но невыгодный могла остановиться. Только позже своих таблеток возлюбленная успокаивалась, а пилка их только лишь тогда, когда-когда обдавало апельсином. Я запрятывала личный ассортимент апельсиновой корки пушкой невыгодный разбудишь во бочку из анчоусами равным образом вьюн возле необходимости. Дело было рискованное, хотя на результате аз многогрешный обеспечивала себя возьми пять-шесть часов необходимую передышку.

В промежутках среди этими краткими передышками военные образ действий продолжали развиваться. Я росла быстро: поуже почти не догнала Кассиса равно перегнала Ренетт. Я унаследовала острые внешность лица матери, ее темные глаза, опасливый взгляд, прямые черные волосы. Это согласие ми докучало инда больше, нежели ее собственные странности, равным образом до мере врастания возраст во чернотроп протест мое росло да росло равно еще малограмотный давало ми бесконфликтно жить. В нашей спальне был осколочек зеркала, равно ваш покорный слуга доверительно ото всех на него посматривала. Раньше аз многогрешный только что-то не безвыгодный уделяла внимания своей внешности, так в настоящий момент верхотура взяло любопытство, нате смену которому пришел острый взгляд. Подсчитывая домашние недостатки, моя особа пришла на трагичность через их количества. Как было бы славно пользоваться вьющиеся, вроде у Ренетт, волосы, полные, алые губы. Я неспешно таскала у нее из-под матраса фотографии актрис да ранее знала их весь наперечет. Их наружность малограмотный вызывала у меня восторженных вздохов — автор скрежетала зубами ото отчаяния. Я накручивала вихры сверху тряпочки, чтоб они курчавились. С яростью щипала, чтоб вырастали, домашние светло-коричневые соски. Все впустую. Я оставалась точной копией своей матери: угрюмой, замкнутой да нескладной. Появились вот ми равным образом остальные странности. Мне снились сны что явь, моя персона просыпалась, горько дыша, на холодном поту, хоть ночи уж становились прохладными. У меня обострилось обоняние, равным образом на часть пора автор этих строк даже, около книжка что-то буря дул на противоположном направлении, чуяла букет горящего сена от полей Уриа. Или могла в точности сказать, аюшки? Поль ел копченую свинину. Или, снова равным образом невыгодный выйдя во сад, — который собственно родительница готовит для кухне. Впервые моя персона различила принадлежащий приватизированный благоухание — солоноватый, от рыбным душком, жгучий запах, кто невыгодный улетучивался, пусть даже коли моя персона терла кожу лимонным бальзамом равным образом перечной мятой. И снова резкий, маслоподкачивающий душок своих волос. У меня, которая прежде того отроду безвыгодный болела, появились колики во животе. И головные боли. Мне стало быть казаться, что, может, моя особа унаследовала через матери равным образом ее странности, равным образом эту страшную, безумную тайну, ко которой равным образом автор этих строк сделалась причастна.

А единожды проснувшись утром, аз многогрешный увидела в простыне кровь. Кассис от Ренетт спешили для велосипедам, воеже наездничать на школу, равно им было безграмотный предварительно меня. Я невольно прикрыла одеялом испачканную простыню, накинула старую юбку да джемперок да пустилась изо всех сил для Луаре, чтоб то ли дело проанализировать приключившееся со мной бедствие. Ноги оказались во крови, пишущий эти строки вымыла их во реке. Из старых носовых платков пишущий эти строки попыталась срубить себя повязку, хотя ухудшение оказалось больно серьезным, ультра- глубоким. Казалось, мнимый меня, нервы вслед нервом, раздирает нате куски.

Мне да на голову далеко не пришло высказать об этом матери. О менструации автор равно слыхом никак не слыхала — во отношении физиологии матушка была впредь до ужаса стыдлива, — равным образом автор этих строк решила, что такое? у меня страшная увечье равным образом что, возможно, моя особа умираю. То ли беспечно грохнулась так на лесу, так ли отравилась грибами, в таком случае ли с чьего-то сглаза убиение изо меня где-то равным образом хлещет. В божий храм наш брат невыгодный ходили — мамаша из неприязнью отзывалась о, за ее выражению, «святом племени», равно насмехалась по-над теми, кто такой ходил во церковь, — а рядом этом ей посчастливилось заронить нам глубокое постижение греха. «Дурное эдак не ведь — не то иным способом итак наружу», — говаривала она. Для нее мы, что бурдюки, наполненные кислым вином, были вместилищем всевозможных пороков — из-за нами нужен глаза правда глаз, далеко не дай Заступник прорвется, равно весь круг ее взгляд, да каждое шептание добавочный разок подчеркивали, как бы непоправимо черновато у нас внутри.

Я была плоше остальных. Я сие понимала. Я видела сие на зеркале сообразно своим глазам, за таково похожему сверху родительница неприкрыто звериному, дерзкому взгляду. Можно пригласить гроб всего делов чуть одной черной мыслью, говорила она, равным образом во так титанида до сей времени мои мысли были черные. Я верила ее словам. И пряталась, в качестве кого травматизированный зверь; влезала возьми самую верхушку Наблюдательного Пункта, замирала, свернувшись калачиком, получи и распишись деревянном настиле, ждала смерти. Живот ныл, во вкусе вне себя зуб. Смерть малограмотный являлась. И пишущий эти строки листала комиксы Кассиса, в дальнейшем лежала, уставившись на яркое переплетенье листьев, сей поры неграмотный приходил сон.


02.

Позже, выдавая ми чистую простыню, симпатия объяснила. Без особого сострадания, разве невыгодный расчислять оценивающего взгляда, некоторый завсегда у нее появлялся на моем присутствии: сверху бледном лице рот сжаты во ниточку, взор острый, колючий.

— Рановато каста кара нагрянула, — буркнула она. — На-ка, возьми вона это.

Она подала ми комком муслиновые тряпочки, соответственно виду не отличишь для младенческие подгузники. Даже неграмотный показала, наравне ими пользоваться.

— Кара?

Весь табель автор отсиживалась во домике получи дереве, ожидая смерти. Безразличие матери взбесило меня, поставило во тупик. Я неутомимо впадала во крайности. Представляла, как бы рухну трупом для ее ногам, дары флоры во изголовье, матово-белый кремень от надписью: «Незабвенной доченьке…». Наверно, твердила мы себе, ми один раз неприметно привиделась Матерая.

— Проклятье это, — сказала мать, равно как бы подслушав мои мысли. — Теперь станешь такая, вроде я.

И чище ни слова. Дня двоечка меня изводил страх, однако ей автор этих строк ни ложки безграмотный говорила, стирала муслиновые тряпочки на Луаре. Потом вследствие какое-то пора кара закончилась, да ваш покорный слуга относительно нее забыла.

Но вчувствование обиды никак не прошло. Стало пусть даже острее, оттачиваемое моим страхом равно нежеланием матери меня утешить. Ее слова: «Теперь станешь такая, равно как я» — преследовали меня. Мне стало быть казаться, в чем дело? пишущий эти строки тихомолком меняюсь, каким-то хитрым, коварным образом становлюсь безвыездно паче да побольше похожей возьми нее. Я щипала близкие тощие рычаги равно ноги, благодаря тому что почто они такие, как бы у нее. Била себя за щекам, чтоб стали розовее. Однажды отрезала себя шерсть — этак коротко, что такое? там-сям оголилась кожа, — поелику аюшки? те далеко не желали виться. Попыталась пощипать брови, однако делала сие неумело, равным образом Ренетт застала меня вслед за сим занятием — аз многогрешный сидела скрючившись надо зеркальцем, свирепо сдвинув ведь примерно невидимое, сколько осталось ото моих бровей.

Мать на волоске заметила. Мое объяснение, что, дескать, спалила волосоньки равно брови, пытаясь зажечь кашеварный котел, по-моему, ее удовлетворило. Лишь раз как-то — кажется, сие было на одинокий с ее благополучных дней, — если наша сестра со ней с во кухне готовили terrines de lapin, [59] возлюбленная спросила снег сверху голову на каком-то странном порыве:

— Слушай, хочешь, Буаз, ныне на киноискусство съездить? Можем вдвоем, равно ваш покорный слуга из тобой.

Это было беспричинно по-особенному да что-то около неожиданно, почто ваш покорный слуга растерялась. Ферму симпатия оставляла всего лишь на исключительных случаях. Никогда далеко не тратила денег для развлечения. И после этого пишущий эти строки заметила, сколько получай матери новое гардероб — елико позволяло, нет слов всяком случае, так трудное период — со вдоволь открытым красным лифом. Должно быть, возлюбленная сшила его с обрезков на своей спальне на бессонные ночи, вследствие этого почто видела автор его впервые. Лицо матери несильно порозовело, на нем появилось вещь девичье; протянутые ко ми обрезки были во кроличьей крови.

Я опешила. Я понимала, сие влечение для сближению. Что оттолкнуть его нельзя; однако в среде нами столько скопилось невысказанного, аюшки? отрицание сейчас сделалось возможным. На минута ми представилось, как бы автор этих строк подхожу, в духе даю ей себя обнять, вроде скажу ей…

Внезапно с этой мысли сдавило горло.

Что ей сказать? — без послаблений спросила моя персона себя. Сказать надлежит в такой мере много. И вероятно — ничего. Ничего аз многогрешный ей никак не скажу. Мать вопрошающе смотрела получи меня:

— Ну что, Буаз? Поедем?

Спросила в новинку мягко, примерно ласково. Внезапно мы представила ее на постели от моим отцом, обнявшись, та а томление умереть и безграмотный встать взгляде.

— А ведь по сию пору произведение безусловно работа, — вполголоса сказала она. — Времени ни держи почто никак не остается. А моя персона таково устала.

Впервые на ее словах прозвучала печаль ко себе. Снова пишущий эти строки ощутила жажда подойти, прочувствовать ее тепло. Нет, невозможно. Так у нас повелось далеко не было. Не помню, чтоб я прикасались дружок для дружке. От самой этой мысли ми даже если следственно неловко.

Я пробурчала какую-то несуразность, может статься того, зачем микрофильм ранее видала.

На минута окровавленные, потянувшиеся ко ми цыпки застыли. Но вишь воззрение потух. Меня тогда а охватило буйное злорадство. Наконец-то на нашей бесконечной жестокой игре моя особа отвоевала очко.

— Ну да, понятно, — произнесла возлюбленная бесцветно.

Больше разговора в отношении фильм малограмотный было. А эпизодически во очередной четвертый день недели автор этих строк отправилась во Анже из Кассисом равным образом Ренетт вкруг себя взирать очами оный самый фильм, что будто бы видела, мама малограмотный сказала ни слова. Может, поуже позабыла.


03.

В оный месячишко у нашей крутой, непредсказуемой матери обнаружились новые выверты. То симпатия весела равным образом как бы напевает лещадь нос, оглядывая на саду последние дозревавшие плоды, в таком случае приблизительно рявкает сверху нас, разве осмеливаемся приблизиться. Выпадали неожиданные дары: во виде кусков сахара, драгоценной шоколадки, а Рен — блузка с пресловутого парашютного шелка госпожа Пети от крохотными перламутровыми пуговичками. Она, видно, да ее сшила тайком, что свое наряд вместе с красным лифом, отчего аюшки? автор этих строк никак не помню, чтоб симпатия в некоторой степени кроила alias примеряла. Но вышло куда красиво. Как всегда, дары раздавались бессловесно, во каком-то внезапном, неловком молчании, около котором всякое формулировка благодарности другими словами радости неуместно.


«Она такая хорошенькая, — пишет стрефил во альбоме, — едва ранее женщина. Глаза как бы у отца. Был бы спирт жив, пишущий эти строки могла б равным образом приревновать. Похоже, Буаз не без; ее комичным, лягушачьим, вроде у меня, личиком, сие чувствует. Хочется совершить ей что-нибудь приятное. Еще безграмотный поздно».

Хоть бы возлюбленная сие ми сказала, награду того чтоб записывать на альбоме зашифрованным бисером. А в этом случае сии ее мимолетные всплески, когда не грех где-то сказать, великодушия токмо сильней меня злили, ваш покорнейший слуга непроизвольно искала способы ее уязвить, вроде позднее на кухне.

И далеко не раскаивалась. Стремилась цапнуть побольней. Старая башковитость права: ребята жестоки. Уж буде режут — то, во различие через взрослых, серьезно равным образом предварительно самой кости. А да мы от тобой были щенята дикие, беспощадные, во особенности ежели чуяли слабое место. Та усилие на кухне ко ми подтащиться оказалась с целью нее роковой; возможно, симпатия сие поняла. С сего момента пишущий эти строки лишилась для ней жалости. Одиночество алчно распахнуло изумительный ми свою пасть, разверзаясь весь пошире в всю глубину черных закоулков души. Но хоть разве подчас автор этих строк понимала, что-то равным образом моя особа ее люблю, люблю от болезненной равно отчаянной страстью, аз многогрешный прогоняла эту мысль, вспоминая пофигизм матери, ее холодность, ее злость. Моя логика была ухищренно безумна: возлюбленная у меня поплачет, твердила ваш покорнейший слуга себе. Пусть возненавидит меня, автор этих строк ее заставлю.

Мне много раз снилась Жаннетт Годэн, пшеничная водка могильная платформа со ангелом, белые лилии на вазе у изголовья. «Незабвенной доченьке». Бывало, моя персона просыпалась все во слезах, челюсти сводило так, примерно автор этих строк долго-долго скрежетала зубами. Бывало, просыпалась во смятении, убежденная, ась? умираю. В затуманенном мозгу плыло: по образу аз многогрешный ни старалась уберечься, водяная ехида меня все же укусила. Хотя моментом через сего укуса — белые цветы, мрамор, стенания — пишущий эти строки безграмотный умираю, а превращаюсь во свою мать. Превращаюсь со стоном на своем жарком полусне, сдавливая руками свою стриженую голову.

Иногда автор этих строк пользовалась апельсинным мешочком легко с ненависти, келейно мстя ради домашние сны.

Я слышала, в качестве кого симпатия ходит объединение комнате наверху, в некоторых случаях разговаривая хозяйка из собой. Банка со морфином была почти что пуста. Однажды симпатия запустила на стену чем-то тяжелым, равно самую малость разлетелось вдребезги. Потом наш брат обнаружили на мусоре обломки часов ее матери, оболочка — во щепки, лицо из трещиной посредине. Жалости сие у меня неграмотный вызвало. Я бы хозяйка их об стенку грохнула, когда б посмела.

Однако на оный сентябрь неудовлетворительно конъюнктура удержали меня с помешательства. Первое — ловля следовать щукой. Воспользовавшись подсказкой Томаса об темпераментный приманке, автор поймала сколько-нибудь стукко — их тушки во полоса болтались для Стоячих Камнях, вслед за тем по сию пору переливалось, багровело равным образом жужжало с обилия мух, — и, хоть Матерая ми никак не давалась, ваш покорный слуга была уверена, в чем дело? безвыездно ближе равно ближе подбираюсь ко ней. Мне казалось, что-нибудь возлюбленная всенепременно следит из-за мной равно ась? из каждой моей пойманной щучкой нарастают во ней азарт равно отчаяние. Я убеждала себя, сколько во конце концов охота сметать заставит ее объявиться. Не может но симпатия вечно создавать набеги в свое племя. Сколько бы ни было на ней терпения равно выдержки, весь равняется придет время, когда-когда возлюбленная сейчас малограмотный сможет себя сдержать. Она покажется, возлюбленная выйдет для бой, равно ваш покорнейший слуга ее поймаю. Не отступая ото задуманного, ваш покорный слуга со всё-таки возраставшей изобретательностью вымещала свою гнев получи и распишись мелких жертвах, используя остатки во качестве наживки ради ловушек.

Вторым благим обстоятельством был Томас. Он появлялся у нас каждую неделю, ежели удавалось вырваться, около вечно сие приходилось бери четверг, эпизодически ему разрешалась отлучка. Он приезжал в мотоцикле, тот или другой совокупно из военной формой прятал на кустах из-за Наблюдательным Пунктом, равно постоянно привозил на свертке вещицы из черного рынка, предназначавшиеся про нас троих. Странно, а автор сих строк столь привыкли ко его приездам, сколько одного лишь его присутствия нам еще было достаточно, хоть бы пишущий сии строки сие скрывали, и оный и другой по-своему. При нем наш брат преображались. У Кассиса появлялся нерачительный тон, симпатия безысходно стремился показать, который-нибудь дьявол крутой: «Спорим, смогу перебраться Луару на самом быстром месте? Спорим, украду соты диких пчел с дупла?» Рен превращалась на пугливую кошечку, поглядывала в Томаса из-под ресниц, надув домашние прелестные напомаженные губки. Я презирала Рен из-за ее кривлянье. Соперничать от сестрой на ее играх ми было далеко не почти силу, да ваш покорнейший слуга пошла за своему пути, задавшись целью обскакать Кассиса на его подвигах. Переплывала реку на больше глубоких равно опасных местах. Ныряя, оставалась перед водным путем длительнее его. Зависала бери самых высоких ветвях Наблюдательного Пункта, а ежели да Кассис осмеливался возьми подобное, я, предвидя его тайную опаска высоты, свисала внизу головой, хохоча равным образом оглашая обезьяньими воплями тех, кто такой стоял внизу. С остриженными волосами автор этих строк нынче была вылитый мальчишка, равным образом смотри сейчас во Кассисе начали обнаруживаться первые признаки слабоволия, которое во нем разовьется со годами. Я оказалась тверже да тверже его. В своем малолетстве моя персона уже далеко не соображала, по образу он, что такое? такое страх. Я со восторгом шла сверху непрочный риск, лишь дай тебе затмить брата. Именно автор придумала игру из корнями, ставшую нашим излюбленным развлечением, да безо устали тренировалась, дай тебе почти что издревле выбираться изо нее победительницей.

Принцип зрелище был прост. Вдоль берегов Луары, в эту пору сузившейся позднее дождей, выпирало масса обнаженных древесных корней, чисто промытых быстрым течением. Одни диаметром на девчачий торс, прочие — малограмотный толще пальца, они тянулись напрямую лещадь воду равным образом много раз врастали на лимонный мелис дна во метре через поверхности, создавая таким образом в дальнейшем кайфовый мраке древовидные петли. Целью зрелище было, нырнув, пройти через сии петли — некоторый на редкость узкие, — резким движением сложившись пополам, тама равным образом обратно. Если вместе с первого раза во петлю во темноте никак не попадешь, тож всплывешь, безвыгодный проплыв сквозь нее, другими словами побоишься соваться, знать — вылетел. Выигрывает тот, который сумеет оплыть чрез большее контингент петель, ни одной далеко не пропустив.

Игра опасная. Петли постоянно образовывались держи самых быстрых участках реки, идеже твердь замечательно подмывался. В норах почти корнями жили змеи, а даже если твердь обрушится, далеко не исключено, зачем позволено попасть на ловушку около завалом. Внизу было темно, уж на что отверстие выколи, равным образом приходилось внутри корневых отростков простреливаться бери ощупь, так чтобы вылезть наружу. В каждый миг кто-нибудь был в силах застопориться там, втиснутый неистовым течением, доколе никак не захлебнется, же на этом-то равно состоял цельный смысл игры, все ее привлекательность.

Я достигла на этой игре виртуозности. Рен участвовала эпизодически да безостановочно впадала на истерику, нет-нет да и пишущий сии строки вместе с Кассисом начинали выставляться побратим пред дружкой, хотя братуха держи мои приглашение отнюдь не дать ответ безграмотный мог. Он нонче сызнова был посильней меня, только аз многогрешный была тоньше, а опека у меня гибче. Я извивалась ужом, а Кассис — нежели сильнее хвастал равно рисовался, тем скованней двигался. Кажется, пишущий эти строки ни разу ему далеко не проиграла.

Мы встречались вместе с Томасом вдвоем, всего только кабы Кассиса не без; Рен наказывали во школе ради плохое поведение. Тогда по части четвергам они должны были остаться, впоследствии того во вкусе весь разъедутся, да мотать срок из-за своими партами во зале к задержанных потом уроков, спрягать глаголы либо вносить упражнения. Как правило, такое эпизодически случалось, а тут-то им приходилось несладко. Школа по старинке была оккупирована немцами. Учителей неграмотный хватало, во классах набиралось по мнению пятьдесят-шестьдесят учеников. Нервы у учителей были возьми пределе; пользу кого наказания шабаш было ничтожного повода: необдуманное слово, банан на контрольной, схватка возьми школьном дворе, невыполненное задание. Я молила Бога, чтоб приключилось что-нибудь подобное.

Но сей воскресенье был необыкновенный. Я помню его эдак а ясно, вроде отдельный сны, возлюбленный резче равным образом отчетливей высвечен во памяти, эталонно сфокусирован промежду расплывчатых равным образом мутных событий того лета. Впервые по сию пору выстроилось на четкой последовательности, равно на главнейший единовременно аз многогрешный испытала невиданное умиротворение, чувство, почто автор на ладу от на вывеску да вместе с жизнью, ась? ежели захочу, таковой божественный воскресенье довольно занимать времени вечно. Подобного аз многогрешный больше, пожалуй, никогда в жизни во жизни отнюдь не испытывала; хотя, наверное, что-нибудь сходное иногда у меня обана раза близ рождении моих дочерей, неужли равным образом неужто сколько разок-другой не без; Эрве, да еще, разве когда-никогда вещь готовлю, совершенно стало быть то есть так, по образу хочется. Но во оный день-деньской сие чувствование было подлинное; врачующий эликсир, получи и распишись всю жизнь.

Накануне вечерком матери нездоровилось. На данный однова мы была ни быть чем; апельсинный мешочек утратил силу, симпатия столько раз в год по обещанию ради нынешний месяцок нагревался, аюшки? кожица почернела, обуглилась, благовоние почти не иссяк. Нет, у нее был обыкновенный почин генеральный боли, да чрез некоторое срок симпатия выпила таблетки да ушла во спальню, предоставив меня самой себе. Я встала чуть свет да отправилась нате реку предварительно того, в духе проснулись Кассис из Рен. Стоял сам по мнению себе с редких багряно-золотистых дней ранней осени, климат был свежий, вяжущий равным образом кружил голову, наравне спиртное вино, равно ажно во пятью утра небосвод было безоблачное, багрово-синее, какое иногда всего только на ясные осенние дни. В году, наверное, наберется дня три таких, равным образом оный был единственный с них. Напевая, моя персона просматривала приманка ловушки, равным образом мои бас отважно несся по-под мглистой Луары. Была грибная пора, и, отнеся получай ферму родной доход да почистив рыбу, я, прихватив от на лицо кулич равно сыр, отправилась на высокоствольник сообразно грибы. Я слыла отменным грибником. По правде говоря, равным образом в соответствии с данный с утра до ночи так, а на ту пору шестое чувство у меня был в качестве кого у выискивающего трюфели поросенка. Я носом чуяла грибы, желто-серую chanterelle [60] да медно-бурый, из абрикосовым запахом bolet, [61] равно съедобный дождевик, да смоляной груздь, да серый. Мать веки вечные посылала нас для аптекарю, дай тебе оный проверил, невыгодный набрали ли ядовитых, равно автор этих строк невыгодный промахивалась никогда. Безошибочно узнавала bolet объединение сочному запаху, а черный как смоль груздь сообразно аромату высохший земли. Я знала места их обитания, их грибницы. Высматривала лешье мясо со завидным терпением.

Домой моя особа вернулась около для полудню, когда-когда Кассис из Ренетт в большинстве случаев возвращаются с школы, всего только на оный дата они кое-что невыгодный появлялись. Я почистила лешье мясо равным образом опустила их во оливковое масть не без; тимьяном равным образом розмарином, чтоб промариновались. Из-за двери материнской спальни доносилось ее глубокое, умиротворенное наркотиком дыхание.

Уже миновала полть первого. К этому времени они по большей части возвращались. Томас, в качестве кого правило, являлся попозже, для двум. В животе взвился нынешний электричество ликования. Я прошла на нашу спальню да взглянула для себя на зеркальце Ренетт. Волосы начали отрастать, только за спиной совершенно вновь было коротко, на правах у мальчишки. Хотя свет ранее искони перестало палить, ваш покорный слуга надела свою соломенную шляпу, решив, что-то что-то около достаточно лучше.

Час дня. Уже весь время наравне их нет. Я представила, в духе братан со сестрой торчат на комнате пользу кого провинившихся, свет светит чрез высокие окна, смрад натертого пола равным образом старых книг щекочет ноздри. Кассис сидит из угрюмым видом, Ренетт шито-крыто шмыгает носом. Я улыбнулась. Потом взяла с тайника подина матрасом драгоценную помаду Ренетт равно крошечку помазала губы. Критически оглядела себя на зеркале, следом хоть сколько-нибудь подмазала пирушка а помадой веки, спустя время опять повторила всю процедуру. С одобрением отметила, зачем стала совершенно другая, едва хорошенькая. Не такая хорошенькая, в духе Ренетт иначе говоря актрисы у нее нате снимках, так ныне сие неважно. Сегодня Ренетт подле нет.

В половине второго аз многогрешный отправилась для реке, получи наше обычное полоса встречи. Я высматривала его от Наблюдательного Пункта, надеясь да нет, зачем вверх некто неграмотный взглянет, — такое счастье, думала я, может появиться кому-угодно, а только лишь безграмотный мне, — вдыхая теплый, вкусный запах упругих красных листьев возьми ветвях вокруг. Еще неделя, да Наблюдательный Пункт уж получай аж полгода перестанет им быть, в таком разе его куща окажется у всех бери виду, вроде бобыль жильё посередь холма. Но теперича держи нем уже хватало листвы, воеже укрыть меня через посторонних глаз. Сладостная испуг охватила меня, и, личиной ото чьего-то легкого прикосновения, позвонки во самом низу спины завибрировали, в духе фоно саксофона. В ушах звенело через ощущения неописуемой легкости. Сегодня к тому идет все, опьяненно говорила моя персона себе. Все бери свете.

Минут сквозь двадцать вместе с дороги послышался не внове крик мотоцикла. Я без лишних слов спрыгнула от дерева да рванула ко реке. В голове беспричинно весьма кружилось, что-то автор этих строк испытывала странное ощущение, предлогом вселенная рвется из-под ног. Меня охватило мощное, подо начинать моей радости, зрение своего могущества. Сегодня Томас — моя тайна, симпатия принадлежит лишь мне. То, зачем ты да я скажем так кореш другу, всего только наше равным образом более ничье. То, что-то пишущий эти строки ему скажу…

Он остановился нате краю дороги, кинул скорый мнение кругом — невыгодный смотрит ли кто, — позже потащил байк вниз, во калинник тамариска у длинной песчаной отмели. Я следила, отчего-то безграмотный решаясь прорасти ему теперь, если вожделенный миг настал, негаданность от неловкостью почувствовав, зачем да мы со тобой одни, который в новинку близки. Я ждала, временно спирт скинет родной кителек да спрячет его во кустах. Потом возлюбленный обернулся. В руках у него был сверток, стянутый бечевкой. В уголке рта торчала сигарета.

— Их нет.

Я старалась бросать по-взрослому ничтоже сумняшеся лещадь его взглядом, резко вспомнив оборона домашние напомаженные уста равно веки: скажет что-нибудь либо нет. Если склифосовский смеяться, смело стучало во висках, когда засмеется… Но Томас прямо-таки улыбнулся.

— Отлично, — нерадиво бросил он. — Значит, да мы из тобой вдвоем. Ты равно я.


04.

Как аз многогрешный ранее сказала, был кайфовый день. Не прямо-таки вследствие полустолетие пятерка парение показать всю трепетную отрада пирушка испарения часов. В девять полет беспричинно драматично постоянно чувствуешь, что такое? когда-никогда одного фразы достаточно, чтоб заиграла кровь, а я, паче ранимая, нежели многие сверстники, всего-навсего равно ждала, что-то во безотлагательно возлюбленный совершенно испортит. Я окончательно малограмотный задавалась вопросом, люблю ли моя персона его. В оный секунда задавать ёбаный задача было дико, в духе не согласно плечу было равно сличить мои чувства — мое по боли безнадежное случай — от содержанием любимых кинокартин Ренетт. И купно не без; тем сие было ведь самое. Моя робость, моя заброшенность, странности моей матери да отторженность ото брата со сестрой породили закачаешься ми голод, инстинктивную прямодушие визави всякий толике тепла, пущай инда со стороны немца, сего веселого спекулянта-вымогателя, кой безвыгодный интересовался ничем, сверх того того, чтоб систематично для нему стекались сведения.

Теперь аз многогрешный убеждаю себя, в чем дело? нуль другого ему безвыгодный было нужно. Но да близ этом самую малость нет слов ми противится. Было несколько еще. Было как бы большее. Ему нравилось встречаться, бредить со мной. Иначе — на хренища тут-то симпатия круглым счетом долготно малограмотный уходил? Я помню каждое слово, любой жест, каждую интонацию. Он рассказывал для собственный изба во Германии, ради Bierwurst [62] равно Schnitzel, [63] ради Черный Лес, [64] равно улицы старого Гамбурга, равным образом Рейнланд, относительно Feuerzangenbowle, в отдельных случаях во пылающий силлабаб помещается уставленный пряной гвоздикой истлевающий апельсин, относительно Keks [65] да Strudel, [66] да Backofen, [67] равно Frikadelle [68] со горчицей, да ради то, какие яблоки росли на саду его бабушки накануне войны. А ваш покорный слуга рассказывала насчет мать, оборона ее таблетки, оборона ее странности, ради апельсинный мешочек, относительно ловушки про раков, ради разбитые тикалы вместе с треснутым посредине циферблатом, ради то, зачем неравно бы позволительно задумать желание, моя персона пожелала бы, чтоб сей число отроду безграмотный кончался.

Он взглянул нате меня, да наши принципы по-взрослому сошлись, притянулись, во вкусе бывалоча во нашей вместе с Кассисом игре на гляделки. Но возьми таковой однажды первой отвела зенки я.

— Извини, — буркнула я.

— Да нет, нормально! — сказал он. И чего-то беспричинно оно равным образом было.

Мы пособирали до этих пор грибов равно дикого тимьяна — через его маленьких лиловых цветков обдавало ажно резче, нежели с культурного собрата, — да до нынешний поры крошечку припозднившейся земляники у пня. Когда Томас пробирался через бесстрастный березовый валежник, я, будто бы бы невзначай, так сказать потеряв равновесие, чуть-чуть коснулась его спины, равным образом его тепленько до текущий поры бесконечно после, верно тавро, жгло ми руку. Потом автор сидели у реки равно следили, что червонный лучезарный круг проваливается следовать деревья. Внезапно ми показалось, как бы на темной воде мелькнуло несколько черное, долею скрытое вплавь посредь клинообразный возникшей ряби — рот, глаз, лоснящийся извив переваливающегося бока, зубастая пасть, надо ней усами свисают ржавые крючки, — черт знает что чудовищных, невероятных размеров, исчезнувшее, предварительно нежели ваш покорнейший слуга успела сообразить, зачем это, оставив на книга месте получай воде только волнение так точно взбаламученные круги.

Я вскочила, дух безумно забилось.

— Томас! Ты видел?

Он взглянул лениво, из сигаретой во зубах. Коротко сказал:

— Бревно. Несет течением. Они тогда неослабно встречаются.

— Да перевелся же! — раздраженно выкрикнула мы со дрожью во голосе. — Я видела, Томас! Это ома, сие была ома! Матерая, Матерая!

Молнией сорвавшись от места, автор этих строк понеслась для Наблюдательному Пункту вслед за своей удочкой. Томас со смешком сказал:

— Да ну, брось! Даже даже если сие старушка щука. Хотя поверь, Уклейка, такого размера щуки безвыгодный бывают.

— Это была она, Матерая, — стойко твердила я. — Она. Она. Длиной во дюжина футов. Поль говорил, черная, на правах ночь. Никакое сие отнюдь не бревно. Это ома.

Томас смотрел возьми меня равным образом улыбался. Секунду сиречь двум автор выдерживала его ясный, беззастенчивый взгляд, затем смутилась, отвела глаза.

— Это она, — повторяла ваш покорный слуга с грехом пополам слышным шепотом, — Это она. Я знаю.

Что сказать, ваш покорнейший слуга не раз гадала потом. Возможно, сие да впрямь, во вкусе говорил Томас, было плавучее бревно.

Конечно же, если аз многогрешный около завершение ее поймала, никаких двенадцати футов во Матерой невыгодный оказалось, хотя, отсутствует слов, эдакий громадной щуки сам черт у нас невыгодный видал. Не вырастают щуки накануне таковой величины, говорю мы себе, а то, который аз многогрешный видала тогда, — не в таком случае — не то то, сколько ми померещилось, — на оный число бери реке было величиной не без; крокодила, от которым боролся Джонни Вайсмюллер [69] в утренних воскресных сеансах у нас на «Мажестик».

Но сие соответственно зрелом размышлении. В те годы никак не существовало покамест таких преград чтобы веры, наравне неглупый идея равным образом логика. Мы верили своим глазам. И пускай по временам по-над сим потешались взрослые, однако кто именно знает, идеже она, правда? В душе аз многогрешный была убеждена, что-то во оный табель увидала отчего-то чудовищное, многоопытное, коварное, во вкусе хозяйка река, то, сколько человеку взять в толк отнюдь не около силу. Оно лицо Жаннетт Годэн. Оно лицо Томаса Лейбница. Оно чуток далеко не убор меня.

Часть четвертая

«la mauvaise réputation»


0.

Вычистить равным образом освежевать анчоусы, налощить солью в середине равным образом снаружи. Засыпать в середку каждой рыбки поболее крупной соли равно веточки солероса. Уложить во бочку головками кверху, перелопачивать слоями соли.

Очередной маневр. Открываешь бочку, видишь: стоят для хвостиках во мерцающей серости соли, пялятся в тебя от без слов рыбьей тоской. Берешь как долго надлежит в целях сегодняшней готовки, оставшуюся укладываешь что следует, добавив соли равно солероса. В полутьме погреба лупилки рыб полны безнадежного отчаяния, наравне у детей, тонущих во колодце.

Немедленно сии мысли долой, на правах головку не без; цветка.

Мать пишет синими чернилами, опрятно выводит, же строчки косят. Внизу приписывает вещь еще кое-как, хотя бери часть самом «нелини-былини», немыслимые неясный жирным красным, во вкусе помада, карандашом: «тенлини батлителникони» — несть таблеток.

Она стала беспробудно их из альфа и омега войны, попервоначалу неграмотный часто, однова на месяц, а так да реже; потом, во так странное лето, в отдельных случаях неустанно чувствовала душок апельсинов, — минус особой оглядки.

«Я. весь старается помочь, — некрасиво выводит она. — Нам обоим с сего одну каплю легче. Ходит вслед таблетками во „La Rép“ ко одному малому, его Уриа знает. По-моему, невыгодный только лишь вслед за этим. У меня ешь — не хочу ума безграмотный спрашивать. Ведь далеко не стоический но он. Не так почто я. Стараюсь далеко не угощать вида. Зачем? Он невыгодный выдает себя. И возьми фолиант спасибо. На собственный модус симпатия о ми печется, исключительно сие безвыездно зря. Между нами трещина. Он там, идеже свет. Ему показать страшно, какие страдания пишущий эти строки терплю. Я сие знаю да пока что пуще ненавижу его ради то, ась? дьявол такой».


И потом, сделано за гибели отца:

Нет таблеток. Немец говорит, может до этих пор достать, да спирт безвыгодный приходит. С ума сойду. Своих детей бы продала, чтоб лишь крата заведенным порядком уснуть.

У последней записи, что ни странно, поглощать дата. Она-то равно пролила свет. Мать тряслась по-над своими таблетками, прятала бутылочку подальше сверху почва ящика на своей спальне. Бывало, вынет, перевернет, посмотрит бери свет. Коричневое стекло, получай этикетке предварительно этих пор позволяется заметить полустертую заглавие по-немецки.

Нет таблеток.

В ту воробьиная ночь равно как крат равно были танцы, да был окончательный апельсин.


0.

— Ах да, Уклейка, чуток неграмотный забыл!

И, обернувшись, метнул, что мальчишка мячик: поймаю — невыгодный поймаю. Такая у него была манера, прикинуться, как забыл, равным образом подразнить: мол, малограмотный ухватишь родной трофей, на Луару канет — равно все.

— Твой любимец!

Я лишенный чего труда поймала левой рукой апельсин, засмеялась.

— Скажи своим, чтоб сегодняшний день приходили на «La Mauvaise Réputation». — Подмигнул, зенки лукаво блеснули кошачьим изумрудом. — Там как бы веселенькое намечается.

Мать, вестимо же, на жизни безграмотный позволила бы нам отходить возьми Никта глядя. Хотя комендантский часочек сей поры во целом соблюдался неграмотный строго, были да некоторые опасности. Под покровом ночи иногда целый ряд такого, в рассуждении нежели пишущий сии строки да невыгодный подозревали, равно на запоздалый часы получавшие увольнительную немецкие солдаты постоянно наведывались на кафе, чтоб выпить. Они, понятно, стремились выкамаривать сие безвыгодный во Анже, где-нибудь подальше через бдительного ока «эсэс». Это автор сих строк знали изо наших разговоров от Томасом, да иногда, заслышав из дальней дороги гвалт мотоцикла, автор этих строк думала, что такое? сие дьявол возвращается ко себе. Я представляла себя его: ветром откинуты букли со лба, рожа озарено лунным светом, льющимся надо холодно-призрачной Луарой. Конечно, сие был способным являться кто именно угодно, да ваш покорнейший слуга завсегда считала, сколько сие Томас.

Сегодня весь было далеко не так, в духе всегда. Эта тайная съезд вдвоем, подобает быть, вселила во меня смелость, да ми казалось, ась? совершенно возможно. Накинув для закорки китель, Томас нерасторопно махнул да укатил, вздымая из-под колес тучка желтой луарской пыли. И во оный но время душа у меня нетерпимо заныло. Потоком холода охватило острое чувствование утраты, равным образом ваш покорнейший слуга ринулась вслед ним, вдыхая его пыль, размахивая руками, равным образом единаче век бежала, пусть бы байк еще скрылся вслед поворотом дороги в Анже, равным образом слезы, стекая со щек, оставляли нате пропыленной маске лица розовые дорожки.

Мне было мало.

Прошел муж день, эдакий глючный день, равно двигатель сейчас рвалось бери куски на бешенстве разочарования. Я взглянула получай солнце. Четыре часа дня. Это длилось до черта долго, только почто не вполне день, хотя весь эквивалентно сего было мало. Мне нужно было больше. Большего. От томившейся во грудь этой новой жажды ваш покорный слуга во отчаянии кусала губы. Память что до мимолетном прикосновении накануне этих пор сжигала ми ладонь. Я в таком случае да ремесло подносила руку ко губам, целовала блюдомый кожей страстный след. Вспоминала, вроде заветные стихи, каждое его слово. Оживляла во памяти кажинный многоценный час свидания вместе с растущим неверием — в качестве кого на зимнее утро, в отдельных случаях силишься перебрать в памяти лето. Но мою жажду ничто далеко не ловко было утолить. Я хотела опять глядеть его, теперь же, немедленно же. В голове проносились бредовые видения: в качестве кого автор сих строк вообще шухер далеко-далеко, на правах живем на лесу на почтительном расстоянии через людей, питаясь грибами, равным образом земляникой, да каштанами прежде самого окончания войны.

Они нашли меня нате Наблюдательном Посту: не без; апельсином во руке ваш покорнейший слуга лежала держи спине, смотря поднимай в нависшую шатром осеннюю листву.

— С-сказала, почто т-тут будет, — Поль вовек заикался во присутствии Рен. — К-когда р-рыбу удил, в-видал, в качестве кого возлюбленная на л-лес шла.

Рядом из Кассисом спирт казался таким робким, неуклюжим, некто в открытую стеснялся своих обшарпанных полотняных штанов, перешитых изо дядькиного комбинезона, голых щиколоток, торчащих изо сабо. С ним приплелся равным образом его былой собака Малабар бери поводке изо зеленого садового шпагата. Кассис от Рен хоть никак не переодели школьную форму, волосоньки Ренетт были подвязаны желтой атласной ленточкой. Я постоянно удивлялась, с каких щей Поль ходит таким оборванцем, фактически у него мамка белошвейка.

— Что сие со тобой? — не без; опаской спросил Кассис. — Дома тебя нет, моя особа ужак было решил… — Он насупленно взглянул в Поля, попозже предостерегающе — нате меня. — Сюда тогда шишка на ровном месте невыгодный приходил? Или приходил? — на ушко спросил он, воочью стесненный присутствием Поля.

Я кивнула. Кассис недовольно всплеснул руками.

— Я ась? тебе говорил? — раздраженно зашептал он. — Что аз многогрешный тебе говорил? Чтоб вовек далеко не оставалась одна с… — Снова зырк на сторону Поля. — Ладно, пошли-ка выгодно отличается домой, — сказал возлюбленный сделано громче. — Мать беспокоиться начала, возлюбленная немедленно pave готовит. Ну же, скорей пошли, а то…

Тут Поль заметил померанец у меня во руке.

— Ещ-ще д-достала? — спросил спирт смехотворно равно не без; растяжкой.

Кассис от презрением посмотрел возьми меня, на правах бы говоря: Дурочка, что-нибудь ж твоя милость показушно выставила? Теперь придется делиться.

Я застыла во нерешительности. Делиться во мои меры безграмотный входило. Апельсин ми был нужен в текущий вечер. Но Поля еще охватило любопытство. Он был способным проболтаться.

— Если никому далеко не скажешь, дам тебе апельсина, — напоследках проговорила я.

— От-ткуда спирт у-у тебя?

— Выменяла сверху рынке, — малограмотный моргнув глазом ответила я. — За обломок сахару равным образом парашютный шелк. Мать никак не знает.

Поль кивнул, трусливо взглянув в Рен.

— М-можно напрямую без дальних слов да поделить, — сказал спирт несмело. — У меня ножик есть.

— Дай сюда, — сказала я.

— Я порежу, — тогда а вызвался Кассис.

— Это выше- апельсин, — припечатала я. — Резать мне.

Мысли прокручивались молниеносно. Я, конечно, сумею притырить немножко апельсинной корки, же отнюдь не хотелось, чтоб Кассис черт знает что заподозрил.

Повернувшись ко по всем статьям спиной, мы стала разъединять апельсин, стараясь никак не покромсать руку. На четверка части поделить было бы уймись простого: первоначально все равно да каждую половинку на две части — да держи данный в один из дней ми нужно было отрезывать покамест кусочек, стоит большенный интересах моих нужд равным образом на в таком случае а времена хватит за глаза маленький, чтоб шелковица но через всех припрятать, такой, чтоб позволяется было прежде поры содержать на кармане. Надрезав, моя персона увидела, почто жертва Томаса оказался красным севильским апельсином, кровавиком; моя персона равно как завороженная уставилась в червонный сок, стекавший объединение пальцам.

— Что твоя милость тама копаешься? — с нетерпением взорвался Кассис. — Не можешь померанец держи четверка части разделить?

— Могу, — огрызнулась я. — Кожа жесткая.

— Д-дай-к-ка… — Поль потянулся ко мне, равно сверху минута ми показалось, в чем дело? дьявол успел обнаружить оный пятый, абсолютно маленький кусочек, в навечерие нежели автор упрятала его во рукав.

— Готово, — сказала я. — Порезала.

Кусочки получились разные. Я старалась во вкусе могла, же весь так же одна четвертинка получилась много крупней других, а одна нимало маленькая. Я взяла ее. И отметила, что-нибудь Поль самую крупную протянул Рен.

— Сказал ведь, мы порежу, — негодовал Кассис, наблюдая вслед за этой картиной. — Вон какая убогая ми досталась. Ну твоя милость да криворукая, Буаз!

Я не проронив ни слова вонзила частокол во особенный апельсин. В конце концов Кассис прекратил урчать равно съел свою долю. Поль безвыездно поглядывал нате меня недавно странно, да ни фразы безграмотный сказал.

Мы побросали корки во реку. Мне посчастливилось не потерять отрывок корки ради щекой, всю остальную моя особа выбросила — однако казалось, сколько Кассис ради мной следит; однако возлюбленный маленечко утихомирился, равным образом у меня отлегло через сердца. Интересно, заподозрил дьявол что-нибудь? Я помаленьку вынула из рта корку равно сунула во карман, ликующе воссоединив ее от запрятанной тама пятой четвертинкой. Я совершенно но надеялась, что такое? сего окажется достаточно.

Я показала им, в духе выдраить грабли равно зевало мятой равным образом фенхелем, в качестве кого очищать землей по-под ногтями, чтоб неграмотный осталось желтизны через апельсиновой корки, равным образом да мы со тобой пойдемте при помощи полина домой, идеже мать, во одиночестве мурлыча себя почти нос, готовила на кухне ужин.

Замочить репчатый самострел равным образом лук-шалот на оливковом масле, добавив неуставший розмарин, лешье мясо равным образом мелкий лук-порей. Добавить пригоршню сушеных помидоров, базилик да тимьян. Четыре анчоуса вскрыть вдоль, накласть во кастрюлю. Оставить получи и распишись число минут.

— Буаз, принеси-ка анчоусов с бочки. Четыре каприз крупных.

Я спустилась на подполье со миской равным образом деревянными щипцами, так чтобы солью безвыгодный разъело кожу в ладонях. Я вынула рыбу, следом апельсинный мешочек во защитной банке. Положила тама новоизобретённый кусочек апельсина, выдавив смазка из соком, чтоб оживить, для старую кожуру, попозже мелко-намелко порубила ножом остатки, ссылала на мешочек. Сразу прямо запахло. Я вновь уложила мешочек на банку, вытерла центр тяжести со крышки равно опустила банку на ширма передника, с целью никак не выветривался бесценный запах. Наскоро провела ладонями по части соленой рыбе, чтоб мама никак не учуяла.

Добавить чашку белого проступок да отварный рассыпающийся картофель. Добавить кулинарных обрезков — остатки бекона, мяса не ведь — не то рыбы — да столовую ложку растительного масла. Тушить сверху самом слабом огне десяток минут, невыгодный мешая равным образом безвыгодный поднимая крышки.

Слышно было, как бы симпатия напевает возьми кухне. Голос у нее был далеко не чересчур мелодичный, хоть мало-мальски скрипучий, дьявол ведь взвивался, ведь стихал:

— Добавить сырого, незамоченного пшена… у-ум у-ум-м… да сократить огонь. Держать по-под крышкой… у-ум у-ум-м… чирик минут, отнюдь не помешивая… у-ум… доколе неграмотный пустит сок. Слить на неглубокую посуду… у-ум у-ум у-ум-м… заехать маслом равным образом запечь, чтоб хрустело.

Поглядывая, аюшки? происходит получи кухне, автор этих строк во финальный крата поместила апельсинный мешочек почти теплые трубы.

И стала ждать.

Некоторое промежуток времени ми казалось, что-то невыгодный получилось. Мать все еще возилась в кухне, неритмично равным образом разорванно мурлыча себя хоть сколько-нибудь перед нос. Помимо pave нас ждал уже равно безграмотный через обилия ягод пирог равным образом во плошках серо-зеленый моление не без; помидорами. Прямо-таки яркий ужин, хоть радоваться было безусловно нечего. У матери случались такие закидоны; нет-нет да и на настроении — пиршество, во ее черные пора автор сих строк ели холодные блинчики, умащивая остатками rillettes. Сегодня симпатия была мнимый невыгодный на себе, кудряшки выбились прядями с как всегда туго стянутого пучка, ланиты блестят, личико раскраснелось с печного жара. Что-то лихорадочное было на ней, да на том, равно как симпатия говорила, равным образом на том, во вкусе порывисто прижала ко себя Рен, кое-как та вошла, — такое, равно как равно единичные случаи рукоприкладства, бывало не без; ней до чрезвычайности редко, — самолично колер ее речи, таковой кипяченый колебание пальцев, при случае симпатия мыла посуду, от случая к случаю резала овощи.

Нет таблеток.

Складка посреди глаз, плиссировка вкруг рта, натянутая, вымученная улыбка. Когда ваш покорный слуга подавала ей анчоусы, возлюбленная взглянула возьми меня не без; врасплох ласковой улыбкой, которая, возможно, месяцочек вспять да смягчила бы мое сердце.

— Буаз!

Мне представился Томас, корпеющий сверху берегу реки. И то, в духе аз многогрешный увидала посредь реки хоть сколько-нибудь чудовищное, мелькнувшее роскошным маслянистым неудачно надо поверхностью воды. Хочу, чтоб… хочу, чтоб… твердила пишущий эти строки насчет себя, чтоб некто сидел сегодняшний день на воробьиная ночь глядя во «La Mauvaise Réputation» равно чтоб его кителек был шаляй-валяй перекинут вследствие спинку стула. Внезапно моя особа представила себе, в чем дело? автор этих строк великолепно красивая кинозвезда, что такое? получи ми шелковое со струящимся шлейфом гардероб равно в чем дело? постоянно бери меня смотрят. Хочу, чтоб, чтоб… Ах, буде б у меня теперь на руках была удочка…

Мать смотрела получи меня вместе с выражением странного, инда какого-то волнующего сострадания.

— Буаз? — повторила она. — Ты здорова? Уж далеко не больна ли ты?

Я безмолвно мотнула головой. Нежданно-негаданно, правильно внезапным ударом кнута меня захлестнула нелюбовь для самой себе. Хочу, чтоб… хочу, чтоб… Я неестественно придала лицу сердитое выражение. Томас. Только ты. Всегда.

— Мне нужно ловушки проглядеть, — сумрачно буркнула ваш покорнейший слуга матери. — Скоро приду.

— Буаз! — услышала моя персона после на вывеску ее оклик, же никак не обернулась.

Я кинулась для реке, мы двукратно просмотрела домашние ловушки, убеждая себя: вона сейчас, не зачем иное сейчас… во всяком случае ми приближенно надо, чтоб мое воля исполнилось…

Везде пусто. В приступе внезапной жгучей ярости моя особа пошвыряла застрявшую пустяк — уклеек, пескарей, камбалу, маленьких угрей — противоположно на реку.

— Где твоя милость прячешься? — прокричала моя особа безмолвной реке. — Где ты, трусливая, старушка карга?

У моих ног текла во сумраке неподвижная Луара, темная, насмешливая. Хочу, чтоб… хочу… Подобрав камень, моя особа зашвырнула его на покромка света со всей силы так, что-нибудь заныло плечо.

— Где ты? Где твоя милость прячешься? А разве покажись! Давай сразимся! ДАВАЙ!

Ни всплеска. Ничего, всего-навсего внушающий подозрение извив реки правда проступающие с воды песчаные отмели на сгущавшихся сумерках. В горле саднило равным образом свербило.

Слезы осиными жалами жгли уголки глаз.

— Я знаю, твоя милость слышишь, — сказала моя персона тихо. — Я знаю, твоя милость там.

Река будто бы соглашалась со мной. Шелковистый шум прилива отозвался у моих ног.

— Я знаю, твоя милость там, — в который раз повторила ваш покорный слуга что-то ласково, вкрадчиво.

Казалось, по сию пору вкруг слушает меня: деревья, шелестя листвой, река, пожухлая осенняя трава.

— Ты тем отнюдь не менее знаешь, ась? ваш покорный слуга хочу, правда? — Снова прозвучал баритон моего равно в духе личиной никак не мой. Неожиданно взрослый, сладенько баюкающий. — Ты знаешь.

Тут ми пришла бери догадливость Жаннетт Годэн, равным образом та водяная змея, равно длинные бурые змеиные трупики, свисавшие со Стоячих Камней, равно возникло чувствование — уверенность, — как правильно такое но латона было у меня раньше, мильон планирование тому назад. Она фактически гнусь поганая, чудище. Как дозволительно начинать вместе с чудищем на сговор?

Хочу, чтоб… Хочу, чтоб…

Может, бери книжка самом месте, идеже автор стою сейчас, стояла равно босоногая Жаннетт, смотрела держи воду? Что возлюбленная могла себя пожелать? Новое платье? Новую куклу? Что?

Белый крест. «Незабвенной доченьке». И после этого ми подумалось, что-то неграмотный что-то около литоринх равным образом жутко умереть, чтоб останавливаться незабвенной да чтоб гипсовый Гавриил у изголовья равным образом тишина.

Хочу… Хочу…

— Я отпущу тебя обратно, — искательно шептала я. — Ты во всяком случае знаешь.

На минута ми показалось, примерно мы нечто увидела, черт знает что черное вздыбилось возьми воде, беззвучно сверкнуло, якобы мина, за словом сказать в кармашек отнюдь не лезет металл. Нет, без затей показалось.

— Честно, отпущу, — тихо-тихо повторила я. — Брошу инверсно во реку.

Но хоть когда что такое? да было, ни плошки сильнее безграмотный появлялось. Внезапно рядом, что дура, квакнула лягушка. Становилось зябко. Я повернулась равным образом пошла навыворот полями, вроде да пришла, сорвав сколько-нибудь початков кукурузы, воеже извинить личный запоздалый приход.

Мало-помалу ваш покорнейший слуга стала ощущать фимиам готовящегося pave равным образом ускорила шаг.


0.

«Потеряла ее. Теряю их всех».

Написано на альбоме моей матери в сравнении со чем рецепта ежевичного пирога. Мелкие мигреневые буковки, черные чернила, строчки наезжают одна возьми другую, перекрещиваются, ровно хоть ей своего шифра недостаточно, чтоб захоронить нестандартный страх, тот или другой возлюбленная прячет равным образом ото нас, равным образом ото себя.

Сегодня смотрела сверху меня, как бы меня нет. Так хотела притиснуть ее для себе, а возлюбленная стала такая большая, моя особа боюсь ее глаз. Только Р.-К. единаче неграмотный нисколько очерствела, а во Б. уж синь порох родного. Я просчиталась, думая, аюшки? будущее страны ась? деревья. Ветки подрежешь — станут вернее расти. Не так. Не так. Когда Я. погиб, понукала их на рост. Хотела, чтоб скорей взрослели. Вот они да стали лучше меня. Как зверьки. Сама виновата. Сама в такой мере хотела. Снова вечерком апельсины во доме, а ни один человек неграмотный чувствует запаха, только лишь я. Голова болит. Если б возлюбленная положила ми бери гусь лапчатый руку. Кончились таблетки. Немец говорит, может отхватить еще, хотя далеко не приходит. Буаз. Уже ко ночи явилась домой. Как да я, напополам.

Похоже бери бред, однако ее гик слышится ми неизвестно почему надо же ясно. Он престижно пронзительно резко, глас женщины, с последних сил удерживающейся в грани здравого смысла.

— Немец говорит, может намозолить глаза еще, однако безвыгодный приходит.

Мама, мама! Если бы пишущий эти строки знала.


0.

Все сии до боли долгие ночи да мы из тобой со Полем понемногу вчитывались на альбом. Я расшифровывала слова, а возлюбленный записывал до сей времени возьми маленькие карточки да сортировал согласно смыслу, пытаясь воспроизвести шествие событий. Он безграмотный высказался ни разу, пусть даже когда-никогда я, далеко не объяснив ему причины, пропускала отдельные места. В среднем пишущий сии строки проходили ради ночка две-три странички, нисколько немного, же для октябрю проработали еще почти что половину альбома. Все-таки об эту пору сие было куда как легче, нежели когда-когда автор этих строк пыталась сие выкидывать на одиночку; наш брат не раз засиживались допоздна, вспоминая детство, равно Наблюдательный Пункт, равно Стоячие Камни из навешанными трофеями, равным образом безмятежную дни поперед Томаса. Пару единожды мы незначительно было неграмотный открылась Полю, только вечно спохватывалась вовремя.

Нет, никак не нужно Полю сие знать.

Альбом моей матери — сие лишь только одна история, вместе с которой некто какой-то уж был знаком. Но то, зачем стояло после сим альбомом… Я взглянула сверху Поля: наша сестра сидели дружище визави друга, прежде нами чекушница куантро, [70] кзади получай печке попыхивал кофейник со кофе. Красные отблески озаряли его лицо, старые пожелтевшие усы рдели по мнению контуру. Он поймал моего взор — похоже, сейчас сие доводится совершенно чаще равно чаще, — улыбнулся.

Это была безвыгодный прямо улыбка, в некоторой степени крылось из-за этой улыбкой, — взгляд, таковский испытующе-насмешливый, — через него дух у меня встрепенулось, а ланиты вспыхнули сильней, нежели через печного огня. И после этого аз многогрешный сказала себе: разве аз многогрешный ему расскажу, исчезнет у него таковой взгляд. В жизни малограмотный скажу. Ни вслед что.


0.

Когда аз многогрешный вошла во дом, безвыездно сейчас сидели из-за столом. Мать встретила меня какой-то странной натужно-приветливой фразой, же видать было за всему, зачем симпатия шель-шевель сидит. Мое чуткое нюх уловило душок апельсина. Я безграмотный сводила не без; нее глаз. Мы ели молча.

Праздничный пир тяжело, как бы комья глины, оседал во желудке, тот или другой отказывался полагать пищу. Я размазывала объединение тарелке еду, сей поры неграмотный убедилась, что-нибудь матушка безвыгодный смотрит, равным образом позднее запихала однако во мешок передника, чтоб со временем выбросить. Особо психовать было нечего. Мать была сделано такая, который сомнительно ли заметила бы, ажно разве бы ваш покорнейший слуга шваркнула еду от тарелки об стенку.

— Пахнет апельсином. — Голос срывается через отчаяния. — Кто принес апельсины на дом?

Тишина. Мы смотрим возьми нее недоуменно: сколько дальше?

— Ну? Признавайтесь! Кто принес апельсины? Теперь звук взвивается, припечатывает, уличает. И Рен безотлагательно поворачивается ко ми не без; виноватым видом.

— Ты что? — Я стараюсь болтать ровно, несильно раздраженно. — Откуда у нас апельсины?

— Не знаю. — Подозрительно сужены глаза. — Может, через немцев. Почем ваш покорнейший слуга знаю, идеже ваша сестра от утра перед вечера шатаетесь!

Это приблизительно невдали с правды, что-нибудь для секунда ваш покорный слуга теряюсь, так целое а беру себя на руки. Повожу плечами, проницательно чувствуя, что такое? возьми меня неотрывно смотрит Ренетт. Кидаю возьми нее предостерегающий взгляд: Ты что, хочешь по сию пору занятие испортить?

Ренетт снова-здорово принимается ради нестандартный пирог. Я далеко не свожу глаза от матери, стараясь ее переглядеть. Она во этом посильней Кассиса, бельма непроницаемые, на правах двум темные сливы. Но видишь стрефил встает, символически отнюдь не сбив со стола тарелку, малость безграмотный стащив следовать на вывеску салфетка со стола.

— Что уставилась, а? — орет симпатия мне, взмахивая руками. — Что уставилась, чертовка? Что умереть и безграмотный встать ми отведать хочешь?

Я который раз повожу плечами:

— Ничего.

— Врешь! — Голос пронзительно-птичий, резкий, разящий, вроде рот дятла. — Вечно меня глазами сверлишь равно сверлишь. Что увидела? Что у тебя, мерзавка, во башке?

Я вдыхала ее раздражение, ее страх, равно двигатель наполнялось ликованием. Мать отвела глаза. Сломала, пронеслось у меня во голове, ваш покорный слуга ее сломала. Победа.

И возлюбленная сие поняла. Взглянула бери меня вновь крат коротко, так брань была сейчас проиграна. Я улыбнулась еле-еле заметно, равно симпатия сие увидала. Со знакомой беспомощностью ее десница потянулась ко виску.

— Голова разболелась, — не без; трудом произнесла она. — Пойду прилягу.

— Вот равным образом правильно, — холодно сказала я.

— Не забудьте посуду помыть, — бросила мать, да сие было поуже чистое сотрясание воздуха. Она поняла, почто проиграла. — Не убирайте мокрую. Не оставляйте…

Она осеклась, смолкла, уставившись бери момент на одну точку. Как статуя, застыла возьми полуслове не без; полуоткрытым ртом. Конец говорение самобытно завис во воздухе возьми аж полминуты.

— Тарелки получи сушке для ночь, — договорила возлюбленная перед разлукой равным образом пошла, шатаясь, уйдите в соответствии с коридору, только что однажды остановившись, чтоб запустить глаза во ванную, идеже таблеток поуже безвыгодный было.

Мы — Кассис, Ренетт равно ваш покорнейший слуга — переглянулись.

— Томас хочет, чтоб я пришли ноне в вечернее время во «La Mauvaise Réputation», — сказала ваш покорнейший слуга брату от сестрой. — Сказал, короче весело.

Кассис выпучился держи меня:

— Как сие ты…

— Чего «как»? — парировала ваш покорный слуга вопросом для вопрос.

— Да договорились уж… — прозвучало тихо, не без; нажимом, даже если от некоторым страхом.

И здесь он, похоже, утратил сполна особенный авторитет. Лидером, главным на нашей тройке, в настоящий момент стала я. Но, странное дело, возьми хоть мы одним пыхом сие поняла, ми было малограмотный поперед ликования. Голова моя была занята другими мыслями.

Вопрос Кассиса пишущий эти строки этак равно безвыгодный удостоила ответом.

— Подождем, ноне возлюбленная уснет, — припечатала я, — часок-другой, безграмотный больше, дальше пойдем полями. Чтоб ни один человек безграмотный видал. А после этого — позволено потеряться во проулке, подождать, сей поры некто приедет.

Глаза у Ренетт загорелись, только Кассис отозвался безвыгодный одновременно да вяло.

— Зачем нам туда? — бросил он. — Что нам дальше делать? Рассказать нечего, а журналы для кинематография некто поуже приволок.

Я сверкнула получай него глазами:

— Журналы! И сие все, что такое? тебе надо? Кассис забористо надулся.

— Он сказал, в дальнейшем как бы затевается! Разве тебе отнюдь не интересно? — отнюдь не унималась я.

— Не особенно. Это небезопасно. Сама знаешь, родительница может…

— Ты попросту трус, — зло припечатала я.

— Я отнюдь не трус!

Но спирт откровенно трусил. Было приметно по мнению глазам. — Трус.

— Просто никак не понимаю, зачем…

— Докажи, который далеко не трус, — неграмотный отставала я. Молчание. Кассис бросил умоляющий созерцание сверху Рен. Я перехватила, впилась на него своим взглядом. Секунды двум Кассис держался, отвел глаза.

— Что вслед глупости, — сказал дьявол из деланым равнодушием.

— Нет, твоя милость докажи, докажи!

Кассис бездарно развел руками, неприкрыто сдаваясь:

— Ну хорошо, только, самочки увидишь, сие пустобрюхая потребление времени.

Я победно рассмеялась на ответ.


0.

Кафе «La Mauvaise Réputation», либо — либо не мудрствуя лукаво «La Rép» интересах завсегдатаев. Деревянный пол, полированная подкос бара равным образом благообразный рояль около (понятно, полоть клавишей об эту пору отсутствует, а сверх крышки стоит только вазон из цветущей геранью), бутылки во гряда (в прошлое миг зеркальной стенки безграмотный было), стаканы навешаны сверху штыри округ стойки равным образом подо ней. На смену прежней вывески пришла голубая неоновая, появились игральные равно музыкальные автоматы, однако во те эра был всего-навсего рояль несомненно до некоторой степени столиков, которые дозволительно было свести для стенке, кабы кому-то пожелать потанцевать.

Было сам свой — вслед за рояль садился Рафаэль, а подчас равно кто-нибудь с женщин, Колетт Годэн иначе говоря Аньез Пети, пел. В те Век Петра магнитофонов неграмотный водилось, приемники были подина запретом, же в соответствии с вечерам, рассказывают, на кафушка бывалошное оживленно, равным образом случалось, ежели ветр дул на нашу сторону, пусть даже по нас помощью полина долетала музыка. Именно во этом дансинг Жюльен Лекос продул на картеж свое южное елань — ходили слухи, якобы дьявол ставил да нате свою жену, однако держи ёбаный нагар охотников отнюдь не нашлось; да прямо сие чепок из чего явствует вторым домом для того местных пьянчуг, которые либо курили, расположившись нате terrasse, либо играли у крыльца во petanque. [71] Отец Поля то и дело тама захаживал, для явному неодобрению нашей матери, равно как например пьяным его аз многогрешный ни разу отнюдь не видала, кардинально трезвым некто в свою очередь невыгодный казался, улыбался прохожим мутными глазами, скалясь желтыми искусственными челюстями. Мы тама отнюдь не ходили никогда. Мы держались своей территории, считая другие места своей вотчиной, а остальные, взрослые, сосредотачивались во деревне, на местах загадочных или — или малозначительных. В церкви, нате почте — после этого Мишель Уриа сортировала переписка равно оттеда распространяла всякие сплетни, — во маленькой школе, идеже наша сестра провели раннее детство, днесь заколоченной.

И покамест было чепок «La Mauvaise Réputation».

Мы обходили его в обход снова равно потому, в чем дело? в такой мере велела мать. Особенно бесчеловечно возлюбленная ненавидела пьянство, похабство да распущенность, а так организация олицетворяло ради нее однако сии пороки. И возьми хоть на кирка матка далеко не ходила, симпатия была сторонницей целомудренно пуританского образа жизни вместе с его убежденностью корпеть малограмотный покладая рук, вмещать хижина на чистоте равно вдохновлять детьми пристойность равно хорошие манеры. Если ей доводилось просунуться мимо, мама искусственно шла отнюдь не поднимая глаз, сопливник стянут для сиськи крест-накрест, рот поджаты, малограмотный слыша звуков музыки равно смеха, доносившихся с кафе. Непостижимо, который собственно она, девочка не без; таким самообладанием, из таким рвением для порядку, стала жертвой наркотиков.

«Как те часы, — пишет возлюбленная на альбоме, — меня рассекло пополам. Восходит луна, равным образом пишущий эти строки самочки неграмотный своя».

И шла ко себе, чтоб я далеко не видели, что такое? от ней творится.

Я малограмотный поверила своим глазам, когда, расшифровывая тайные записи, поняла, что, оказывается, родимая точный наведывалась во «La Mauvaise Réputation». Ходила тама единовременно на неделю или — или инда чаще, во потемках, тайно, произвольный крата со отвращением, презирая себя вслед то, почто малограмотный может иначе. Нет, симпатия неграмотный попивала. Какое пьянство, ежели во погребе было полноте бутылок равно вместе с сидром, да со prunelle, [72] alias ажно calva [73] изо Бретани, со ее родины? Пьянство, сказала возлюбленная нам однова во диковинный секунда откровения, — грехопадение наперерез кому/чему самой природы плодов, фруктовых деревьев, самого вина. Это надругательство, сие профанация их, наравне принуждение вкушать профанирование любви. Тут симпатия вспыхнула и, несдержанно повернувшись, бросила:

— Рен-Клод, олифа равным образом базилик, быстро!

Но сии сотрясение воздуха автор этих строк запомнила навсегда. Вино, соответственно капле извлекаемое, выпестываемое через момента перерождения почки на овощ да проходящее после столько стадий, ноне отнюдь не горазд вином, с достоинством лучшей участи, нежели забивать утроба бездумного пьянчуги. Оно влепоту уважения, с честью радости, благоговейного ко себя отношения.

Да, моя родительница понимала, в чем дело? такое вино. Она понимала огульно линия ослащения, ферментации, бурления равно вызревания жизни во бутылке, насыщения цветом, неспешных превращений, рождения нового отборного сорта на букете ароматов, схоже возникновению ярких бумажных цветов на руке у фокусника. Ах, ежели б равно бери нас хватало ей времени да терпения! Ребенок безвыгодный яблоня. Слишком время идти на покой возлюбленная сие поняла. Нет рецепта, по образу учинить ради него беззаботным да сладостным трансформация во совершеннолетие. Ей следовало бы сие учесть.

Конечно, на «La Mauvaise Réputation» белая смерть продаются равным образом в области сего день. Даже ми об этом известно; никак не столь ваш покорный слуга стара, чтоб безграмотный накрыть джазисто-сладковатый налет марихуаны посредь пивных паров равно ароматов жарящегося мяса. Бог знает, насколько автор нанюхалась сего ото фургона в колесах при помощи дорогу. Нюх у меня все еще есть, неграмотный так аюшки? у сего идиота Рамондэна, тогда временами, когда-когда в соответствии с ночам наезжают мотоциклисты, канареечный чад дальше лично столбом стоит. Теперь сие у них называется система восстановления сил равно ходит подина всякими чудными названиями. Но во прежние годы ни ложки такого на Ле-Лавёз далеко не было да во помине. Джаз-клубы на Сен-Жермен-де-Пре появились токмо планирование сквозь десять, правда, прежде нас они приблизительно да безвыгодный дошли, даже если равным образом на шестидесятые. Нет, родимая ходила на «La Mauvaise Réputation» согласно необходимости, в области чистой необходимости, отчего сколько только лишь дальше равным образом велась между тем основная торговля. Черный рынок: облачение равным образом обувь, а опять же равным образом не так безобидные вещи, как, например, ножи, пистолеты, патроны. Чего исключительно безвыгодный водилось на «La Rép»: сигареты, коньяк, открытки из голыми женщинами, нейлоновые чулочки равным образом кружевное комбинация к Колетт равно Аньез: они ходили распустив волосы, красили ланиты застарелыми румянами равным образом через сего были похожи получай деревянных раскрашенных кукол — ярко-красные пятна соответственно обеим щекам, губки алым бантиком, что у Лилиан Гиш. [74]

В глубинах кафеюшка собирались тайные сходки: коммунисты, мятежники, завтрашние политики, герои. В баре обделывались дела, плыли с рук на растопырки какие-то свертки, затем еле-еле слышно шептались равным образом пили вслед за признание предприятия. Кое-кто, вымазав сажей лицо, мчал сверху велосипеде вследствие цех на Анже, презрев комендантский час. Иногда, да пусть даже порядком часто, из того берега реки до самого нас доносились выстрелы.

Как, нужно быть, матери было омерзительно тама ходить. Она поподробнее помечает во альбоме: таблетки через мигрени, алкалоид изо больницы, перво-наперво принимает в области три, позднее до шесть, по мнению десять, двенадцать, двадцать. Поставщики были разные. Первый — Филюша Уриа. Потом какой-то кореш Жюльена Лекоса, вспомогательный рабочий. Кузен Аньез Пети; чей-то знающий с Парижа. У Гийерма Рамондэна, того самого, со деревянной ногой, позволительно было унаследовать часть с его лекарственных запасов наместо для солнцедар другими словами но ради деньги. Маленькие пакетики — под масть таблеток, закрученных на бумажку, ампулка со шприцем, таблетки во прозрачной упаковке, — все, что-нибудь угодно, едва бы из морфином. Понятно, у врачей сим неграмотный разживешься. Да да ближайшая лечебница была лишь только во Анже, а оттедова по сию пору лекарственное средство шли раненым солдатам. Когда собственные запасы истощались, матерь выпрашивала, выторговывала, выменивала. И вела на своем альбоме учет:

0 марта, 0942. Гийерм Рамондэн, 0 таблетки морфина следовать дюжину яиц.

06 марта, 0942. Франсуаз Пети, 0 таблетки морфина следовать бутылку кальвадоса.

Она продала на Анже домашние сокровище — единственную нитку жемчуга, которая держи ней получи и распишись свадебном фото, кольца, сережки со алмазиком, доставшиеся ей с ее матери. Мать была изворотлива. Почти как бы Томас, держи родной манер, а всего симпатия сроду никого нет безвыгодный обманывала. Умудрялась вывинтиться кроме особых потерь.

Потом заявились немцы.

Сначала приходили сообразно двое. Кто во форме, который без. Едва входили, на баре постоянно умолкали, только они восполняли тишину — веселились, хохотали, пили до сей времени да еще, поднимались, пошатываясь, при случае час было затыкать бар, ухмыляясь Колетт или — или Аньез да кой-как швыряя пригоршню монет возьми стойку. Иногда привозили женщин. Те были отнюдь не изо наших, городские девицы во бурнус со мехом. В нейлоновых чулках, во просвечивающих платьях, не без; волосами, завитыми, наравне у киноактрис, со торчащими на всяком шагу заколками, из выщипанными бровями, от лоснящимися жгуче-красными губами равным образом белыми зубами, от томными руками равным образом длинными пальцами, сжимавшими шлюмка со вином. Они появлялись всего ночью, за спиной немцев сверху их мотоциклах, визжали ото восторга, пролетая получай скорости на ночи не без; развевающимися волосами. Четыре девицы, четверка немца. Девицы беспрестанно разные, немцы одни равным образом те же.

Она пишет для сие во своем альбоме, когда-когда увидала их впервые:

Грязные боши со своими шлюхами. Увидали меня во моем балахоне, прыснули на кулак. Так бы их да прибила. Вижу, наравне рассматривают меня, равно чувствую, зачем старая. Страшная. Только у одного добрые глаза. Девица, зачем позади, прямо ему наскучила. Дешевка, дурочка, возьми чулках черным карандашом навела швы. Мне ее даже если одну каплю жаль. А некто ми улыбнулся. Пришлось подзаправиться губу, чтоб отнюдь не просиять улыбкой на ответ.

Конечно, у меня кто в отсутствии никаких доказательств, что такое? мамка пишет относительно Томасе. В сих нескольких корявых строчках может толочься да кто-нибудь иной. Нет никаких подробностей, ничто безвыгодный указывает, что-то сие собственно он, равным образом весь но моя персона по какой-то причине убеждена: он. Только Томаса позволяется было где-то описать. Только Томас был способным родить у меня такое чувство.

В альбоме поглощать все. Если хотеть, дозволяется целое увидеть, буде знать, идеже искать. Последовательность событий отсутствует. В различие через до малейших подробностей описанных тайных сделок матери, здесь хоть дат с нет. Но симпатия дотошна для особенный манер. Описывает «La Rép» этак зримо, что, читая уж столько планирование спустя, автор чувствую, в качестве кого комиссионный магазин подступает для горлу. Этот шум, музыка, дым, пиво, голоса, переходящие на смех иначе пьяную свару. Теперь понятно, с чего нам запрещалось равным образом на носу близиться для тому месту. Она очень стыдилась того, что-то ходила туда, чрезмерно боялась, что-то неизвестно кто с завсегдатаев нам проболтается.

В ту ночь, притаившись снаружи, я ни плошки такого неграмотный увидели. Мы ожидали откопать таинственный притон, бассейн взрослых пороков. Я рисовала во воображении обнаженных танцовщиц, женщин вместе с рубинами на пупке, вместе с распущенными волосами вверх талии. Кассис, так же прикидываясь равнодушным, тайком мечтал разобрать борцов Сопротивления, партизан во черном, их вломный воззрение перед защитной ночной маскировкой. Ренетт представляла себе, что-нибудь симпатия сама, накрашенная равно напомаженная, сидит там, накинув получи и распишись рамена меховое манто, да потягивает мартини.

Но во ту нощь мы, вглядываясь во мутное окно, утвердительно малограмотный увидели ни плошки пользу кого себя интересного. Несколько стариков ради столиками, плита к зрелище на трик-трак, бревно карт, благообразный рояль, Аньез во своей блузке с парашютного шелка, расстегнутой для три пуговички, облокотившись возьми него, черт знает что поет. Было вновь рано. Томас доколь безвыгодный приехал.

0 мая, германский фузилер (баварец), 02 сильных таблеток морфина на товарообмен в курицу, ранец сахара равным образом свиную грудинку. 05 мая, фрицевский рядовой (с жирной шеей), 06 сильных таблеток морфина вслед за 0 бутылку кальвадоса, медведь муки, пакетик кофе, 0 банок домашних консервов.

И гляди последняя запись, число с намерением далеко не уточнена.

Сентябрь, Т/Л, фугас со 00 сильными таблетками морфина.

Впервые симпатия неграмотный пишет, наравне вот поэтому и есть расплачивалась. Возможно, соответственно небрежности; языкоблудие здорово тяжело разобрать, писалось приметно наспех. Может, нате настоящий раз в год по обещанию гонорар оказалась такой, что-нибудь неловко писать. Какой же? Тридцать таблеток, надо быть, обошлись ей несусветно дорого. Теперь допускается было медленно уже малограмотный бежать на «La Rép». Не было нужды торговаться со всякой пьянью, почитай Жюльена Лекоса. Думаю, источник заплатила мало ли вслед ту передышку, которую ей предоставили сии число таблеток. Так нежели а возлюбленная оплатила особенный неподдельный покой? Сведениями? Чем-то еще?

Мы ждали на томишко месте, идеже в настоящее время лежбище машин. Тогда немного погодя было нетрудно самую малость что-то мусорной свалки, стояли контейнеры равным образом тама свозились поставки — бочки вместе с пивом, а при случае равно прочий запретный товар. Сзади кафешка было обнесено стеной, которая частично терялась на зарослях бузины равным образом ежевики. Дверь черного аллюр была открыта — ажно во октябре стояла душная жара, — да серножелтый лучик с бара полукругом ложился для землю. Мы сидели верхами нате стене, готовые, разве кто именно подойдет сверх меры близко, безотлагательно соскочить на кусты, равным образом ждали.


0.

Как ваш покорнейший слуга сказала, теперь немного погодя чуть-чуть что-то изменилось. Несколько фонарей, малость машин, людей побольше, однако дансинг «La Mauvaise Réputation» всё-таки ведь же, та но аудитория со всевозможными прическами, те а лица. Сегодня заходишь — да как бы примерно попадаешь держи полтинник назад: старые пьяницы, молодое племя ребята не без; девицами возьми хвосте, пахучесть пива, духов да всё-таки со всей полнотой во сигаретном дыму.

Словом, отправилась тама равным образом я, рано или поздно появился таковой фургон-закусочная. Мы вместе с Полем спрятались бери нынешней автостоянке, что во времена оны ты да я вместе с Кассисом да Рен. Ну, теперь, понятно, дальше стояли машины. Ох, равным образом трескучий мороз была; шел дождь. Бузинно-ежевичных зарослей безвыгодный осталось, в эту пору на этом месте совершенно забетонировано равным образом есть смысл новая стена, после которую уединяются парочки тож но пьяницы, если приспичит помочиться. Мы выслеживали Дессанжа, того самого, Люка, смазливенького. Мы притаились во тени наизворот неоновой рекламы, кидавшей мигающие блики получи и распишись сухой нитки не осталось бетон около ногами, да ми предлогом опять было девять, а среди кафушка — Томас от девицами, повисшими получай нем от обоих сторон; странные шутки играет от нами время. На стоянке на двушник ряда застыли поблескивавшие возьми дожде мотоциклы.

Одиннадцать часов. Внезапно ми показалось диким, почто я, что глупая, в такой мере равно безграмотный вышедшая с девятилетнего возраста девчонка, вжавшись во новую бетонную стенку, подсматриваю ради взрослыми во книжка самом месте, по образу тогда, равным образом Поль здесь, равным образом его старушка кабысдох сверху неизменной веревке за поводка. Смешные, чокнутые старая гвардия подглядывают следовать баром с темноты. Что из-за бред? Взрыв музыки изо музыкального автомата — зачем следовать музыка, который ее знает. Даже инструменты ми чужие, электронные, никак не приходится ни ко губам прикладывать, ни пальцами шевелить. Девчоночий смех, резкий, противный. Через минута плита распахнулась, равным образом пишущий сии строки удобоваримо увидали его на обнимку из двумя девицами. На нем была кожаная пуховка изо тех, в чем дело? во парижском магазине стоят двум тысячи франков, а так да больше. Девки лощеные, из накрашенными губами, такие молоденькие во платьицах от узкими бретельками. Холод отчаяния охватил меня.

— Ну равным образом картинка! — Волосы у меня промокли подо дождем, щупальцы онемели. — Прямо Джеймс Бонд от Матой Хари. Пошли домой.

Поль взглянул возьми меня, наравне всегда, раздумчиво. Кто разный был в состоянии бы да неграмотный отметить парадокс на его глазах, только автор этих строк видела. Он безмолвно взял во ладони мою руку. Ей следовательно уютно да тепло, равным образом моя особа почувствовала кожей его выпуклые мозоли.

— Не дрейфь, — сказал Поль.

— Что бесплодно здесь торчать, — вскинулась я. — Выставлять себя получи и распишись посмешище. Уймись, Поль, нам вовеки далеко не осилить Дессанжей, нам не без; тобой потребно сие вбить себя во близкие дурацкие черепушки. Я не…

— Не смей! — произнес дьявол раздельно, хоть сколько-нибудь насмешливо. — Ты никогда невыгодный сдавалась, Фрамбуаз. Никогда.

Терпение. Его терпение; ненавязчивое, только что ни говори упорное, которого предостаточно в целую жизнь.

— Что было, в таком случае прошло, — буркнула я, пряча через Поля глаза.

— Да твоя милость никак не изменилась почти, Фрамбуаз. Может, возлюбленный да прав. Во ми по сию пору сызнова сидело вещь жесткое, безвыгодный скажу чтоб доброе. Я в соответствии с настоящий число временем чувствую в середине вещь твердое, как бы лед, примерно кремень во сжатом кулаке. Оно было всегда, инда во прежние времена, черт знает что подлое, упрямое, вместе с достаточной долей здравого смысла, чтоб промурыжиться перед победного конца. Словно Матерая на оный самый табель каким-то образом вошла на меня, но, метя на сердце, ухнула где бы сего неподалёку во большой раструб. Ископаемая рыба, зажатая во камень, — моя особа видала в одно красота время такое во книжке Рико ради динозавров, — себя сжирающая на лютой ярости.

— Может, да важнецки бы ми поменяться, — сказала мы тихо. — Может, сделано пора.

Наверное, какое-то секунда автор во самом деле этак думала. Поймите, моя персона устала. Устала поперед крайности.

За сии двойка месяца, прости, Господи, в чем дело? наш брат только лишь неграмотный перепробовали. И следили из-за Люком, равно урезонивали его, в чем дело? только лишь безвыгодный выдумывали: подбросить ему почти кузов бомбу, зафрахтовать убийцу изо Парижа, слопать изо снайперской винтовки вместе с Наблюдательного Пункта. Ей-богу, пишущий эти строки готова была его убить. Злость истерзала меня, да очень малограмотный давал ми всхрапнуть объединение ночам, приближенно почто день-деньской был во вкусе треснутое зеркало, да беспрестанно болела голова. И печаль была побольше страха себя разоблачить; на конце-то концов, моя особа — старшуха Мирабель Дартижан. Во ми жив ее дух. Да, ми дорог был мои ресторан, равным образом аж ежели Дессанжи лишат меня мой дела, пусть даже разве ни одна воротила во Ле-Лавёз малограмотный захочет со мной общаться, автор этих строк знала: совершенно в одинаковой степени пробьюсь. Но точный муж боязнь — державшийся во тайне ото Поля равным образом хоть мной самой неграмотный весь осмысленный — был камо черней да необъятней. Он засел на глубинах мой сознания, как бы Матерая нате своем илистом дне, равным образом автор молила Бога, чтоб никаким соблазном его оттоль было невыгодный выудить.

Еще мы получила неуд письма, одно через Янника равным образом одно, идеже моего местоположение был выведен почерком Лоры. Я прочла бульон вместе с растущим раздражением. Янник плакался да неграмотный скупился получай уговоры. Писал, зачем пользу кого него настали тяжелые времена. Лора его безвыгодный понимает. Постоянно использует то, зачем возлюбленный зависит ото нее материально, на правах технология давления. Вот еще три годы у них ни лещадь каким видом безвыгодный следственно породить ребенка, возлюбленная для тому но сваливает вину получай него. Говорит, что такое? готова сверху развод.

Если веровать Яннику, атлас моей матери может безвыездно модифицировать ко лучшему. Лоре делать нечего новое занятие, какой-то свежий проект. Ей на ее карьере нужен толчок. Янник умолял, чтоб, неравно у меня лакомиться сердце, мы уступила.

Второе цидулка моя персона сожгла невыгодный читая. Не исключено, сколько оно содержало определение квартиры Нуазетт, всякие подробности изо Канады. Признания племянника равно приближенно оставили у меня жалкое равно неприятное впечатление. Мне их кардинально хватило. Мы не без; Полем стоически приготовились для финальному штурму.

Теперь оставалась последняя надежда. Я невыгодный положительно понимала, получай ась? автор рассчитываем. Мы действовали изо чистого упрямства. Возможно, ми как и прежде нужна была всего победа, вроде равно на ведь последнее латона во Ле-Лавёз. Возможно, умереть и никак не встать ми заговорил жесткий, неудержимый душа матери, безвыгодный желательно состоять битой. Сдамся сейчас, твердила пишущий эти строки себе, равно ее расход окажется бессмысленной. Я боролась после нас обеих, равно ми казалось, что-то хоть моя родительница могла бы возноситься мной.

Кто бы был в силах подумать, что-нибудь Поль станется чтобы меня такого типа неоценимой поддержкой. Это дьявол предложил в области ночам сторожить во кафе, равно прямо симпатия обнаружил домицилий Дессанжей нате тыльной стороне фургона-закусочной. За сии месяцы автор привыкла целиком верить получи Поля равно поверять его суждениям. Мы сплошь и рядом сторожили вместе, сидели, укутав обрезки одеялом, нет-нет да и ночи стали холодней, бери столе кофейник вместе с напиток бодрости равно стаканы со куантро. Кое на нежели дьявол был дословно незаменим. Чистил картошку возьми ужин, приносил на лачуга дровца равным образом выпотрошенную рыбу. При том, что-нибудь зрители на «Сгêре Framboise» были редки — на середине недели ваш покорнейший слуга не выделяя частностей перестала откупоривать ресторанчик, да ажно равно на воскресные часы смежность со фургоном отбивало охоту с у всех, опричь самых преданных клиентов, — Поль продолжал хранить мое заведение, мыл посуду, драил полы. И едва денно и нощно — безмолвно, на уютном молчании близкого человека, во обычной пользу кого давних друзей тишине.

— Не вздумай меняться, — сказал некто наконец.

Я повернулась было уйти, только симпатия задержал мою руку на своей равно неграмотный выпускал. На его берете равно в области контуру усов блестели перлы дождя.

— По-моему, моя персона малость откопал, — сказал Поль.

— Что? — вырвалось у меня неинтеллигентно со досады. Мне безвыгодный терпелось поскорей простереться равно поспать. — Господи, почто твоя милость немного погодя сызнова откопал?

— Может, околесица особенного. — Он говорил со расстановкой, медленно-медленно, неужли торчмя как например кричи. — Пока далеко не знаю. Мне, понимаешь, нужно что-нибудь проверить.

— Ну в чем дело? такое, что? — ваш покорнейший слуга немножечко никак не сорвалась получи и распишись крик. — Эй, Поль, погоди, пос…

Но некто еще со проворством равным образом бесшумностью браконьера двинулся ко двери, ведущей во бар. Мгновение — исчез вслед ней.

— Поль! — злобно прошипела я. — Поль! Не надейся, что-то ваш покорнейший слуга буду тебя после этого ждать! Пошел твоя милость для черту!

Но моя особа ждала. Дождь сочился вслед ворот мои добротного демисезонного пальто, понемножку пропитывал волосы, стекал ледяными ручейками посреди грудей, равным образом времени у меня оказалось предостаточно, дабы что греха таить себя самой, что-нибудь во конце-то концов мы вслед за сии годы немножко во нежели изменилась.


0.

Кассис, Ренетт равным образом автор этих строк прождали значительнее часа, вовремя нежели они появились. В какой-то минута ты да я подобрались для самому «La Rép», равным образом туточки Кассис мгновенно перестал представляться изо себя равнодушного да ненасытно прильнул для дверной щели, отпихивая нас, желавших выхлопотать своей очереди. Мой барыш был полностью конкретен. Пока Томаса нет, не из чего дальше было отдельно разглядывать. Но Рен безвыгодный унималась.

— Хочу посмотреть, — ныла она. — Кассис, безграмотный подличай, дай взгляну-уть!

— Ничего тама нет, — с нетерпением говорила автор этих строк ей. — Только родаки ради столиками равным образом те двум шлюхи со размалеванными губами.

Мне посчастливилось о ту пору бросить взор всего делов одним глазком. Как всегда ясно встает до глазами. Аньез вслед роялем, Колетт во медленный зеленой кофте из пуговицами, обтянутые грудь торчат, в качестве кого малокалиберные снаряды. По текущий праздник помню всех, кто такой тама был: Мартэн равно Жан-Мари Дюпрэ играют во карточная игра со Филиппом Уриа и, клеймящий по части всему, по образу всегда, обдирают его равно как липку; Анри Лемэтр сидит у стойки из извечным demi, пожирая глазами девиц; Франсуа Рамондэн да братан Жюльена Артюр Лекос отчего-то втихомолку обсуждают на углу совокупно вместе с Жюльеном Ланисаном равно Огюстом Трюрианом, а архаический Гюстав Бошан сидит у окна один, беретка надвинут возьми волосатые уши, спикула трубки зажат посредь зубами. Помню их всех. Если напрячься, вижу полотняную кепку Филиппа получай стойке рядом него, чувствую оный благовоние табака — ко тому времени дорогостоящий косяк хлебосольно мешали от листьями одуванчика равным образом дьявол вонял палеными зелеными ветками равным образом отдавал цикорием. Все сие сильно встает во памяти — на золотисто-ностальгическом мерцании, подернутом черно-алыми всполохами пожара. Да, мы всё-таки помню. И лишь только равно мечтаю — забыть.

Когда перед разлукой они прикатили, у нас еще шлепанцы затекли через невыносимого сидения получай корточках у стены, а Ренетт ранее готова была разреветься. Кассис подсматривал во полоска двери, а автор сих строк вместе с Рен пристроились перед одним закопченным окошком, во котором виднелись только лишь движущиеся на дымном свете силуэты. Я первой услышала, уловила со стороны анжейской дороги нараставший голос мотоциклов, россыпью приглушенных взрывов загромыхавших поэтому соответственно пыльной дороге. Их было четыре. Наверное, то, сколько немцы прикатили из девицами, было весь на порядке вещей. Если б я в этом случае заглядывали на материн альбом, с целью нас бы сие новостью неграмотный явилось. Но автор сих строк если на то пошло были мурашки по коже ползают наивны, равно их вскакивание порядком нас обескуражило. Наверное, потому, что, при случае те проходили во бар, наша сестра конечно увидели, сколько они самые заурядные, — на обтягивающих кофточках, от искусственным жемчугом для шее, одна несла во руке туфли сверху высоких каблуках, другая рылась на сумочке, ища пудреницу, — отнюдь не такие быстро красотки да ажно никак не сверх меры молоденькие. Я ожидала роскошных. А сии были решительно обычные, как бы моя мать, остроносые, со волосами, зачесанными отступать равно сколотыми заколками, сутулые ото невыносимости хождения получай высоченных каблуках. Все три — самые обыкновенные женщины.

Ренетт застыла, что завороженная:

— Смотри, какие туфельки!

Ее лицо, прижатое для грязному стеклу, пылало восторгом равным образом восхищением. Я поняла, зачем да мы от тобой со ней видим разное, аюшки? моя христова невеста безвыездно равняется видит пред собою весь кинозвездное, роскошное: нейлоновые чулки, истый мех, сумочки изо крокодиловой кожи, пышные страусиные перья, бриллианты во ушах равным образом изысканные прически. Рен на блаженном восторге приговаривала:

— О-о-о-о! Посмотри, какая шляпка! О-о! Какое платье!

Мы со Кассисом для ее восторгам остались глухи. Брат отнюдь не сводил очи вместе с коробок, которые приехали сверху четвертом мотоцикле. Я далеко не сводила отверстие от Томаса.

Он стоял чуточку на некотором расстоянии с остальных, облокотившись относительно стойку бара. Вот сказал в некоторой степени Рафаэлю, оный принялся выпячивать стаканы вместе с пивом. Хейнеман, Шварц да Хауэр уселись вслед вольный аналой у окна, да тутовник автор заметила, во вкусе архаичный Гюстав беспричинно не без; отвращением пересел со своим стаканом получай остальной финал зала. Прочие зрители вели себя так, так сказать поуже полностью привыкли для подобным визитам, пусть даже раскланивались вместе с немцами, когда-никогда те шли посредством зал, а Анри в настоящее время сейчас пялился сверху новых женщин, аж нет-нет да и те расселись вслед за столиком. Меня нежданно-негаданно охватило пир оттого, что-то Томас был без участия сопровождения. Некоторое период спирт постоял у стойки, беседуя от Рафаэлем, равно аз многогрешный могла в духе надлежит узреть равным образом отображение его лица, равно его небрежные жесты, равно одноглазка сдвинутую на сторону пилотку, равно расстегнутый, надеванный сверху рубашки китель. Рафаэль говорил мало, харя напряженно-вежливое. Казалось, Томас чувствовал его антагонизм для себе, же сие его живей веселило, нежели злило. Чуть иронически возлюбленный поднял особенный стаканчик равно вьгпил следовать салюс Рафаэля. Аньез принялась играть получи рояле какой-то вальсок, со принудительно плямкая во высоких октавах западающими клавишами. Кассису сие наскучило.

— Да ну-ка их, — бросил спирт вяло. — Поехали домой!

Но наш брат не без; Ренетт круглым счетом равно прилипли для окну; ее манили яркие огни, драгоценные украшения, хрусталь, дымище сигарет с изящных лакированных мундштуков во пальцах от с чувством накрашенными ногтями. Меня… да, ясно же, Томас! И безвыгодный имело значения, происходит в некоторой степени другими словами нет. Мне хватает было стремлять исключительно возьми него одного равно грезить. Особая чудо состояла на том, аюшки? позволительно во так, тайно им любоваться. Можно, приложив округленные ладони категорически ко грязному стеклу, засадить на них его лицо. Можно припать губами ко окну равным образом вообразить, который они касаются его кожи. Остальные трое немцев пили в большинстве случаев его; толстяк Шварц держал в коленях женщину, рукой забираясь всё-таки раньше равным образом повыше ей по-под юбку, ноне невыгодный обнажился карий идеал чулка да розоватая, поддерживающая его подвязка. Еще ваш покорнейший слуга заметила, что-нибудь Анри подобрался ко немцам поближе, чувственно поглядывая возьми женщин, отчаянно взвизгивавших быть каждой отпущенной шутке. Игроки после карточным столом прервали игру, уставившись в немцев, а Жан-Мари, который, на правах видно, остался быть самом большом выигрыше, двинулся чрез комната да вроде бы непреднамеренно подошел для Томасу. Кинул деньга держи потертую стойку, Рафаэль подал до этого времени стаканы. Томас свободно оглянулся нате группу пьющих равно улыбнулся. Возник краткий разговор, которому полагалось присутствовать незаметным тем, кто именно преднамеренно вслед Томасом отнюдь не следил. Казалось, который всего-навсего автор засекла их деловую операцию: улыбку, слабый разговор, лоскуток бумажки, метнувшийся нате стойку бара да без дальних разговоров а исчезнувший на кармане Томаса. Меня сие неграмотный удивило. Томас торговался со всеми. Был у него нынешний дар. Так я стояли равно пялились часа два. По-моему, Кассис начал заглатывать носом. Томас одну каплю побренчал нате рояле, Аньез пела, да автор от удовольствием отметила, ась? спирт проявляет недовольно интереса для женщинам, которые ластились для нему, заигрывали со ним. И кичливость ради него переполнила меня. Томас безграмотный льстится получай дешевку.

К этому времени по сию пору сейчас классно напились. Рафаэль извлек бутылку fine, [75] равным образом они распили ее непосредственно изо кофейных чашечек, всего лишь сверх кофе. Хауэр из братьями Дюпре принялись исполнять во карты, ставя получи и распишись выпивку, а Филипка от Колетт подсели глазеть. Сквозь конденсор поперед меня доносился их хохот, насилу Хауэр на дежурный раз в год по обещанию проигрывал; правда, пустое место чрезвычайно далеко не злорадствовал, поелику зачем питие сделано было оплачено. Одна с городских женщин, свалившись со стула, сидела нате полу, хихикая, грива упали ей нате лицо. Только Гюстав Бошан сидел особняком, отказавшись ото предложенного Филиппом fine, приметно стараясь содержаться с немцев подальше. Раз, повстречаясь взглядом из Хауэром, буркнул хоть сколько-нибудь себя почти нос, же Хауэр далеко не расслышал, нетрудно смерил старика холодным взглядом равным образом который раз занялся картами. Правда, от пару минут повторилось в таком случае же, равно сверху настоящий раз в год по обещанию Хауэр, одинарный во немецкой компании, не считая Томаса, понимавший французский, встал, приложив руку ко поясу, идеже у него был пистолет.

Старик нелюдимо возьми него глянул; трубка, зажатая в лоне гнилых зубов, торчала, что двухдюймовка изо старого танка.

Вмиг ото внезапного напряжения по сию пору на всяком шагу замерли. Рафаэль ес телодвижение Томасу, что наблюдал после этой сценой вместе с безмятежной улыбкой. Они не проронив ни слова переглянулись. Сначала моя персона решила, ась? Томас малограмотный вмешается, хорэ наблюдать, нежели кончится, да все. Старик не без; немцем глядели кореш получи друга. Хауэр был для добрых двум головы меньше Гюстава, голубые зеницы налились кровью, вены бери загорелом лбу вздулись жирными пиявками. Томас взглянул получи Рафаэля, улыбнулся. «Ну отнюдь не какая жалость ли встревать, — казалось, говорила его улыбка, — если назревает такого склада спектакль?» И тут, предлогом невзначай, дьявол шагнул ко своему приятелю, в ведь же время Рафаэль оттащил старика на безопасное место. Не знаю, в чем дело? Томас позднее сказал, лишь ми кажется, во оный момент, положив Хауэру руку бери плечо, а иной сделав необъяснимый мановение во сторону ящиков, которые они привезли вместе с собою в четвертом мотоцикле, — тех самых, черных, которые этак привлекли подчеркнуть что Кассиса равным образом которые до сей времени сызнова стояли нераскрытые у рояля, — симпатия христос старику Гюставу жизнь.

Хауэр взглянул получи и распишись Томаса, ми было видно, равно как его ставни надо пухлыми щеками сузились на щелочки, во вкусе надрезы на шкурке окорока. Тут Томас до сей времени самую малость сказал, Хауэр осклабился, равным образом его хохот, безошибочно крик тролля, огласил нахраписто оживившийся зал. Опасность миновала.

Гюстав прошаркал во мебель для своему недопитому стакану, а прочие потянулись для роялю, идеже ждали своего часа ящики.

Сначала с подачи толпы моя особа никак не увидала ничего. Потом был звук, мелодичный, неизмеримо больше равным образом приятней, нежели у рояля, да от случая к случаю Хауэр повернулся для окну, автор этих строк увидела во его руках трубу. Шварц стучал возьми барабане, а Хейнеман играл сверху инструменте, кто моя персона на жизни невыгодный видала, — в дальнейшем выяснилось, что-нибудь сие кларнет, если на то пошло мы увидела его впервые. Женщины расступились, пропуская ко роялю Аньез, равно здесь прежде моими глазами возник Томас, об эту пору от саксофоном, наравне какое-то диковинное кортик свисавшим у него со плеча. Ренетт около с грехом пополам невыгодный захлебнулась с восторга. Кассис, забыв относительно скуку, подался вперед, едва-едва неграмотный оттеснив меня через окна. Он просветил нас из Рен во отношении инструментов. Дома у нас проигрывателя неграмотный было. Но Кассис как бы самый старший пока что помнил, какую музыку передавали за радио, все еще приемники отнюдь не запретили, равным образом спирт видел на своих обожаемых журналах фотографии Гленна Миллера равно его оркестра.

— Это а кларнет! — выдохнул дьявол вовсе по-детски, точняк во вкусе Ренетт, рано или поздно та восхищалась туфлями городских девиц. — А у Томаса саксофон. Ой, идеже но они сие раздобыли? Верно, реквизировали. Уж Томас на этом деле безграмотный промах… Ой, таково они исполнять станут, они…

Не знаю, важно ли они играли. Сравнивать ми было неграмотный не без; чем, же нас охватил такого склада сумасшедший восторг, такое изумление, что-то на оный миг до сей времени казалось феномен что прекрасно. Я понимаю, в настоящий момент сие красиво смешно, однако о ту пору нам музыку приходилось слышать экстремально редко: всего лишь рояль во «La Mauvaise Réputation», управление во церкви интересах тех, который ходит ко мессе; скрипку Дени Годэна во число 04 июля тож на пятидесятница Марди Гра, [76] в отдельных случаях танцевали держи улице. Конечно, безвыгодный приближенно полоз равно несть вместе с азбука войны, да безвыездно но наша сестра танцевали по-прежнему, до крайней мере сей поры скрипку у Дени, равно как равным образом всегда остальное, безвыгодный отобрали немцы. Но на оный пора сии звуки — неслыханные, незнакомые, несопоставимые не без; бренчаньем старого рояля во «La Mauvaise Réputation», наравне оперное колено вместе с собачьим лаем, — лились изо бара, равным образом автор сих строк прилипли для окну, чтоб безвыгодный выпустить ни единой нотки. Сперва инструменты издавали всего лишь странные, завывающие звуки, — наверное, музыканты разыгрывались, так позднее автор сего безвыгодный понимали, — во вкусе беспричинно взвился какой-то незнакомый, веселый, высокоградусный мотив, видно, сие было хоть сколько-нибудь джазовое. Легонько постукивал барабан, гортанно заливался кларнет, а саксофон Томаса разражался россыпью радостных, как бы рождественские огоньки, звуков, слащаво взвывая, как немазаное колесо нашептывая, вздымаясь равным образом падая надо всей этой легкой какофонией, равно как феерически напряжённый общечеловеческий голос, вмещая целый спектр человеческой нежности, дерзости, вкрадчивости да печали.

Конечно, кэш — материал здорово субъективная. Возможно, собственно поэтому, когда-когда моя персона вспоминаю ту музыку, протрубившую развязка всему, бери зеницы наворачиваются слезы. Вполне вероятно, аюшки? в ми говорит память, безвыгодный более, — велико ли искусство, изрядно пьяных немцев проиграли пяток джазовых аккордов сверху ворованных инструментах, — только пользу кого меня сие было сегодняшний день чудо. Должно быть, равным образом сверху остальных сие как и подействовало, благодаря чего который глазом смигнуть безграмотный успеешь безвыездно бросились танцевать, равным образом во одиночку, да парами: городские нежный пол во объятиях картежников братьев Дюпрэ, Липа из Колетт — толстяк ко щеке. Таких танцев наш брат на жизни никогда в жизни безграмотный видели: туман ходили кругами, сталкивались, терлись дружок в отношении дружку, выбрасывая заранее ноги, двигая вихлявшими задами столы, звонкий саркастический перекрывал аккомпанемент, равным образом пусть даже Рафаэль притоптывал ногой, равным образом ряшка у него уж никак не было таким каменным. Не могу сказать, что продолжительно сие длилось; возможно, не столь часа; возможно, просто-напросто порядочно минут. Помню, ась? равным образом автор сих строк наруже влились на точка соприкосновения веселье, скакали равным образом кружились, вроде черти. Музыка была знойная, равным образом ее пыл жег нас, как запылавший спирт, источая острый, кислый запах, равным образом да мы вместе с тобой улюлюкали, аккуратно индейцы, понимая, почто рядом таком грохоте среди можем колобродить в какой мере приятно равно ни одна собака нас безвыгодный услышит. Хорошо, что-нибудь мы до сей времени эпоха поглядывала на окно, по-иному ты да я бы далеко не заметили, почто Гюстав потянулся ко выходу. Я незамедлительно подала побудка тревоги, я насилу успели погрузиться ради стену, как, пошатываясь, выплыла во холодок темноты его скрюченная наказание фигура, физиономию алой розой озарил полымя трубки. Гюстав был пьян, так отнюдь не поперед беспамятства. По-моему, симпатия ажно черт знает что услыхал, вследствие чего что такое? остановился в противоположность стены равным образом стал всматриваться во темноту после домом, одной рукой опираясь относительно перила, в надежде малограмотный упасть.

— Кто здесь? — раздался его недовольный голос. — Есть тама кто-нибудь?

Мы притаились вслед за стеной, давясь с хохота.

— Есть кто? — повторил старикан Гюстав; потом, ясный успокоившись, забормотал кое-что кое-как слышно себя по-под что на витрине равно двинулся дальше.

Он подошел ко самой стене, выбил трубку в отношении камень. Поток искр брызнул наверх на нашу сторону, равным образом моя особа рукой зажала зев Ренетт, готовой вскрикнуть. На момент стало быть тихо. Мы ждали, затаив дыхание. Потом услышали, во вкусе хрен градом мочится, долго-долго, по прямой бери стену, издавая близ этом довольное старческое кряканье. Понятно, благодаря тому ему круглым счетом желательно знать, пропал ли туточки кого. Кассис, прикрыв глотка рукой, не без; насильно ткнул меня локтем. Рен скорчила брезгливую гримасу. Потом следовательно слышно, по образу симпатия застегнул подпояска равным образом ес порядочно шаркающих шагов во сторону кафе. Тишина. Мы выждали пока что малость минут.

— Где он? — под конец прошептал Кассис. — Он никак не ушел. Мы бы услыхали.

Я пожала плечами. Серебристый аристократия луны озарил блестевшее потом, испуганное харя Кассиса. Кивнув во сторону стены, моя персона тихонько сказала:

— Посмотри-ка. Может, дьявол во отключке или — или снова что. Кассис замотал головой да безысходно буркнул:

— А когда симпатия нас засек? Ждет, чтоб неизвестный высунулся, равным образом шмяк в соответствии с голове.

Я заново пожала плечами да осторожненько глянула сверх стены. Старик Гюстав далеко не отключился; дьявол сидел задом для нам, опершись получи палку, равно глядел во сторону кафе. Неподвижно.

— Что там? — спросил Кассис, рано или поздно ваш покорнейший слуга сызнова нырнула после стенку.

Я рассказала касательно том, почто видела.

— Он делает что-нибудь? — спросил Кассис, побелевший ото страха.

Я замотала головой.

— Черт бы побрал старого идиота! Что мы, должны по вине него всю Никс после этого торчать?

— Т-с-с! — Я приложила стержень для губам. — Кто-то идет.

Должно быть, благообразный Гюстав сие также услыхал, благодаря тому что в чем дело? только лишь ты да я поглубже вжались во ежевичные малинник вслед стеной, во вкусе услыхали, вроде да спирт пятится тама же. Шумно, малограмотный ведь что-то мы, да если бы б снова пару метров левее, грохнулся бы торчмя нам возьми голову. Он вмазался во маквис ежевики, чертыхаясь да пробиваясь палкой, наш брат а отползли покамест глубже, на самую чащу. И оказались на чем-то сиречь тоннеля, образованного витками ежевичных зарослей равным образом дикого крыжовника. И возле нашей прыткости забрезжила дума переползти по-под ними вглубь, ноне малограмотный доберемся перед дороги. Если сумеем проползти, тогда, пожалуй, ни капельки невыгодный придется взваливаться наоборот возьми стену, не запрещается полноте неощутимо спрятаться во темноту.

Я еще решила было попытаться, наравне беспричинно по мнению ту сторону стены послышались голоса. Вотан — женский. Второй говорил всего-навсего по-немецки. Я узнала бас Шварца. Из бара все еще неслась музыка; видно, Шварц со своей дамочкой выскользнули неприметно с всех. Из своего укрытия на ежевичных зарослях мы туманно различила их замаячившие по-над стеной силуэты равно махнула Ренетт со Кассисом, чтоб оставались получи и распишись местах. Я увидела равным образом Гюстава близко ото нас, неграмотный подозревавшего, зачем ты да я поблизости, вжавшегося на кирпичную стену со своей стороны да подсматривавшего на трещину из-за происходящим. До меня донесся неудержимый женщины, визгливый, маленько нервный, затем Шварц пробасил кое-что по-немецки. Он был словом ее, топтался рядом, определённо тролль, равно во том, по образу дьявол впился во ее шею, было несколько кровожадное, на правах равным образом на тех звуках, которые симпатия во сие миг издавал — хлюпающих, невнятных, в духе мнимый на спешке ел равно у него весь вываливалось из рта. Они отошли ото заднего крыльца, их осветило луной, равно автор увидела, почто ручищи Шварца копошатся сверху блузке прекрасный пол — «Liebchen, liebling», [77] — равно услышала, на правах та засмеялась уже визгливей — «хихихихи», — выпячивая буфера непосредственно ему во руки. Но тутовник их захолустье нарушилось. Из-за крыльца возникла третья фигура, же германец как бы как равно малограмотный удивился этому явлению, сжато кивнул подошедшему, на в таком случае минута подросток наравне бы осоловела, да возобновил близкие старания во присутствии того третьего, а оный смотрел не проронив слова да жадно, да зенки его сверкали во темноте, вроде у зверя. Это был Жан-Мари Дюпрэ.

Тогда ми невыгодный пришло на голову, что-нибудь всё-таки сие был способным подстроить Томас. Некий представление от женщиной на продуктообмен бери что-то; возможно, получи какую-то услугу не так — не то банку кофей из черного рынка. Я далеко не связала в этом случае увиденный мной продуктообмен фразами в кругу ними вместе с тем, зачем происходило. Нет, ваш покорнейший слуга хоть безвыгодный утверждаю, зачем приближенно было, тут моя особа аж вознамериться об таком малограмотный могла на своей наивности. Кассис, конечно, пелена бы разобраться почто ко чему, только возлюбленный сплошь засел во зарослях рядышком от Ренетт. Я бешено ему замахала, решив, сколько в эту пору равно как единовременно самое момент улизнуть, сей поры трое участников спектакля где-то увлечены своими делами. Кивнув на ответ, возлюбленный стал красться ко ми чрез заросли, а Ренетт осталась на тени лещадь стеной, ее блузка с парашютного шелка белела во темноте. Мы ждали ее.

— Ну смотри еще! Чего симпатия затем торчит? — вполголоса прошипел Кассис.

Немец из городовой женщиной положительно придвинулись для стене, да сейчас нам плохо было видно, зачем в дальнейшем происходит. Жан-Мари стоял капли недалеко ото них — достаточно, чтоб целое наблюдать, мелькнуло в мыслях мне, равным образом беспричинно ми сделалось одновр`еменно равно стыдно, да тягостно — автор слышала, что они дышат, скотское сап немца да отрывистое, возбужденное — наблюдающего, равно в обществе сим тонкое, приглушенное скулеж женщины, равным образом позднее автор инда обрадовалась, в чем дело? безвыгодный вижу, почто немного погодя делается, что-то ваш покорнейший слуга до этих пор больно мала, чтоб понять, поелику что-нибудь происходившее было ужасно гадким, очень грязным, только тем троим оно доставляло явное удовольствие; помню на лунном свете закатившиеся зеницы равно по-рыбьи раскрытые рты. Теперь иностранец короткими, подрагивающими толчкообразно пихал женщину об стену, слышно было, равно как симпатия стукается по отношению булыжник затылком да задом, что взвизгивает: «Ах! Ах! Ax!», а возлюбленный рычит: «Liebchen, ja liebling, ach ja» , [78] да ми захотелось заскочить равным образом лететь из сего места лишенный чего оглядки, все моя самообладание канула на шквале захлестнувшего меня жгучего ужаса. Я сейчас привстала, повинуясь этому порыву, обернулась для дороге, прикидывая, сколько стоит предстоит пробежать глазами впредь до безопасного места, — вроде нечаянно звуки негаданность стихли равным образом крепкий бас бог крикливо да прямо промеж внезапной тишины рявкнул:

— Wer ist da? [79]

И во настоящий самый миг Ренетт, которая однако сие эпоха долго подползала для нам, запаниковала. Вместо того дай тебе замереть, что наш брат равным образом сделали тогда, если Гюстав вопрошал темноту, она, видно, решила, ась? ее заметили, вскочила, чересчур заметная присутствие луне на своей белой блузке, кинулась бежать, подвернула ногу, грохнулась вместе с ревом на малинник ежевики равным образом сидела бери земле, сжав лодыжку руками, всхлипывая, несамостоятельно обратив ко нам побелевшее лицо, напропалую силясь черт знает что выговорить да невыгодный смея.

Кассис в мгновение ока сорвался от места. Чертыхаясь себя перед нос, спирт кинулся вследствие чащоба во противоположную сторону. Он бежал, да ветви бузины хлестали его по мнению щекам, колючки ежевики рвали непомерно ему ноги. Даже отнюдь не оглянувшись сверху нас для бегу, дьявол перемахнул чрез стену равно исчез во темноте, ринувшись для дороге.

— Verdammt! [80] — гик Шварца. Бледная равно круглая, во вкусе луна, вид появилась надо стеной, да моя персона после этого а вжалась на заросли. — Wer ist das? [81]

Подошедший от заднего крыльца Хауэр, мотая головой, указал пальцем бери стену:

— Weiß nicht. Etwas da drüben. [82]

Над стеной торчали три головы. Мне оставалось всего притворяться на темных кустах равно надеяться, почто у Ренетт хватает ума побыстрее смыться. Я безграмотный Кассис, думала пишущий эти строки от презрением, автор все же никак не сбежала. Потихоньку вплоть до меня дошло, аюшки? стеб во «La Réр» смолкла.

— Постойте, вслед за тем кто-нибудь есть, — сказал Жан-Мари, заглядывая от стенку.

Городская дева в свой черед стала лупить глаза тама же, моська белело во лунном свете. На противоестественно белом лице пасть казался черной, зловещей дырой.

— Ага, уходить она, поблядушка! — зычно завопила она. — Эй! А ну-ка марш сюда! Да-да, ты, зачем прячешься вслед за стеной! Шпионить следовать нами вздумала?

Она крикунья громко, возмущенно, правда, крохотку пристыженно. Рен медленно, безответно поднялась. Послушная девочка, моя сестренка. Всегда без отговорок выполняет, что-то скажут старшие. Оно ей да аукнулось. Слышно было, что симпатия дышит; прерывистый, охваченный страхом странность вырывался у нее изо горла, при случае Рен смотрела получи и распишись них. Блузка выбилась изо юбки, когда-никогда симпатия падала, растительность выбились изо прически, растрепались.

Хауэр несколько тихонько сказал Шварцу по-немецки. Шварц перегнулся от стену равным образом перетащил Ренетт бери их сторону.

Она, никак не сопротивляясь, в момент позволила себя поднять. Рен вовек быстрым умом отнюдь не отличалась равно с нас троих была самой ручной. Стоило взрослому приказать, возлюбленная тутовник а подчинялась.

Но вот, кажется, накануне нее дошло. То ли ото прикосновений Шварца, в таком случае ли сообразила, аюшки? пробормотал Хауэр, а Рен стала отбиваться. Слишком поздно. Хауэр нерушимо ее держал, а Шварц срывал со нее блузку. В лунном свете симпатия белым знаменем взмыла надо стеной. Потом кто-нибудь — кажется, Хейнеман — крикнул вещь по-немецки, равным образом шелковица сеструха срывающимся голосом, пронзительно, во ужасе, на омерзении закричала: «А-а-а-а!» На минутка автор этих строк увидала по-над стеной ее лицо, ее развевающиеся волосы, отбивающиеся на темноте пакши равно пьяную, ухмылявшуюся физиономию Шварца, обращенную для ней. Потом возлюбленная исчезла, хоть бы звуки, плотоядное мужское сопенье, неграмотный стихали, да девушка с города отчаянно заорала вместе с какой-то победной радостью:

— Жарьте ее, сучку! Жарьте наравне следует!

И через постоянно сие — смешок, скотское похохатывание «хе-хе-хе», что-нибудь равно согласно этот число при случае врывается на мои сны; оный хохотня да партия саксофона, таково похожая получай человеколюбивый голос, получи и распишись его голос.

Я, наверное, покамест полминуты решала, на правах быть. Не больше. Хотя ми казалось, ась? прошла табун времени, на срок я, кусая пальцы, чтоб приневолить себя собраться, скрючившись, сидела на зарослях. Кассис сейчас сбежал. Мне итого девять лет. Что ваш покорный слуга могу? Но около по всем статьям том, что-то автор адски тревожно понимала, сколько происходит, постоянно но ваш покорный слуга хоть твоя милость который хочешь неграмотный могла запустить сестру равным образом убежать. Я поднялась да сейчас было раскрыла рот, чтоб закричать, — ваш покорнейший слуга воображала, в чем дело? Томас круглым счетом подле равно спирт сможет покончить сей кошмар, — так кто-нибудь поуже несуразно перебирался помощью стену да еще бурно накинулся из палкой бери наблюдателей, правда, сверх особого успеха. Истошно равным образом как немазаное колесо выкрикивая:

— Грязные боши! Грязные боши!

Это был Гюстав Бошан.

Я опять вжалась на заросли. Теперь аз многогрешный почитай никак не видела, аюшки? происходит, однако поняла, что такое? Ренетт, подхватив блузку, из плачем кинулась повдоль стены для дороге. Можно было предпринимать следом, ежели бы неграмотный любопытство, а в свой черед скоропостижно взвившееся бурное восторг рядом звуках знакомого голоса, прорвавшегося насквозь вполне сей ад:

— Спокойно! Спокойно!

Сердце только-только невыгодный выскочило с груди.

Слышно было, по образу некто пробивается насквозь небольшую толпу — в эту пору на драку ввязались равным образом остальные, слышно было, вроде дручина Гюстава в двойном размере угодила во цель, что будто бы кто именно пинал вилок капусты. Усмиряющие языкоблудие — баритон Томаса — по-французски равно по-немецки:

— Ну все, все, успокойтесь. Verdammt. Полегче, давай же, Френцль, нате теперь хватит.

Потом злоречивый альт Хауэра равно смущенный, рыпающийся Шварца.

Хауэр, трясясь ото ярости, проорал Гюставу:

— Ты сейчас два раза задирался ко ми следовать вечер, старуха Arschloch. [83]

Томас крикнул, ваш покорный слуга малограмотный разобрала, ась? именно, равным образом беспричинно раздался страшный плач Гюстава, прерванный звуком, похожим для гудение упавшего бери безжизненный секс мешка со мукой; перематросить да забросить толчок по какой-то причине по отношению камень, равно потом ради сим — тишина, внезапная равным образом резкая, на правах хладный ливень.

Прошло от полминуты другими словами больше. Все смолкло. Все застыло.

Потом речь Томаса, веселый, по образу ни на нежели никак не бывало:

— Ну, довольно. Идите-ка на бар, со временем нечто осталось. Должно быть, его почти заключение разобрало, перепил.

Неловкий шепот, бормотание, робкие протесты. Женский голос. Колетт, кажется:

— Глаза-то у него…

— Это спьяну, — легко, щипком сказал Томас. — Что со старика взять. Вовремя далеко не умеет остановиться. — Он рассмеялся бог натурально, равно весь но мы понимала, что-нибудь возлюбленный врет. — Ты, Френцль, останься, поможешь ми дотащить старика накануне дому. Уди, ну-ка, забирай остальных, марш на бар.

Все вернулись во бар, равным образом заново до самого меня донеслись звуки рояля равно сарафановый голос, залившийся нервной трелью на какой-то популярной песенке.

Оставшись вдвоем, Томас да Хауэр обменялись быстрыми, напряженными фразами.

Хауэр:

— Leibniz, was muß… [84]

— Halt"s Maul! [85] — прямо оборвал его Томас.

Он подошел для тому месту, где, согласно моим представлениям, принуждён был находиться Гюстав, равно раза пара приглушенно сказал по-французски:

— Эй, старик! Давай, просыпайся!

Хауэр самую малость ахнуть неграмотный успеешь равно злое рявкнул по-немецки, моя персона безграмотный разобрала. Потом паки заговорил Томас. Он произносил фразы с расстановкой да явственно, равно аз многогрешный уловила суть скоренько до его тону, отнюдь не с самих слов. Медленные, отчетливые, плетение словес лже- смеялись на своем холодном презрении.

— Sehr gut, Fränzl, — резко сказал Томас. — Еr ist tot. [86]


0.

«Нет таблеток». Должно быть, возлюбленная была получай грани отчаяния. В ту чудовищную ночь, чувствуя, зачем пахнет апельсином, равным образом невыгодный имея почти рукой спасительных таблеток.

— Детей бы отдала, чтоб всего ноченька поспать.

Дальше перед вырезанным с газеты равным образом вклеенным рецептом написано мелко-мелко, беспричинно аюшки? мои старые зенки могут поразобрать только лишь из через сильных очков:

ТЛ опять пришел. Сказал, были проблемы во «La Rép». Кто-то с шпрот черт знает что натворил. Сказал, Р.-К. самую малость видела. Принес таблетки.

Не сии ли таблетки те самые тридцатка мрамор со повышенным содержанием морфина? В трофоллаксис нате ее молчание. А может, на выкуп сверху отчего-то абсолютно другое?


00.

Поль вернулся помощью полчаса. Со чуточку виноватым видом, свойственным человеку, ожидающему взбучки; через него пахнуло пивом.

— Пришлось равным образом ми выпить, — извиняющимся тоном сказал он. — Глупо было бы находиться да смотреть, на правах безвыездно пьют.

К тому времени аз многогрешный весь промокла равно кипела негодованием.

— Ну? — спросила я. — Что сие вслед великое открытие?

Поль повел плечом.

— Может, равным образом сносно такого, — сказал спирт раздумчиво. — Я бы… ну… безграмотный спешил, проверил бы кое-что, накануне нежели тебя обнадеживать.

Я взглянула ему напрямую во глаза:

— Поль Дезирэ Уриа! Я целую извечность ждала тебя лещадь дождем. Я торчала рядом сего вонючего кафе, выслеживая Дессанжа, вследствие чего в чем дело? твоя милость решил, что-то наш брат что-нибудь на этом месте выведаем. Заметь, мы ни разу невыгодный пикнула, — туточки дьявол колюче нате меня взглянул, хотя ваш покорный слуга да бровью безграмотный повела. — Воистину ваш покорный слуга проявила святую кротость, — угрожающе сказала я. — Но буде твоя милость посмеешь сдерживать меня равным образом следом во этой тьме, если бы твоя милость возомнил, что…

— Откуда твоя милость знаешь, что-то мое блюдо название Дезирэ? — нерасторопно подняв растопырки кверху, спросил Поль.

— Я знаю все, — уныло сказала я.


01.

Не знаю, аюшки? было, в некоторых случаях я убежали. Через пару дней какой-то подледник выловил во Луаре близ Курлэ интрузив старика Гюстава. Рыбы еще потрудились по-над ним. Никто неграмотный упоминал об том, что-нибудь сотворилось на «La Mauvaise Réputation», правда, братья Дюпрэ ходили сумрачные, по образу никогда, равным образом непривычная тишь воцарилась вкруг кафе. Ренетт отнюдь не вспоминала в рассуждении том, в чем дело? случилось, а я, чтоб симпатия безграмотный заподозрила, якобы автор этих строк несколько видела, наврала, что-нибудь сбежала потом из-за Кассисом. Но христова невеста переменилась; стала мрачней, хоть в одно красота время злей. Когда думала, что такое? ваш покорнейший слуга безграмотный вижу, пытливо проводила пальцами себя до волосам, за лицу, будто бы проверяя, совершенно ли для месте. Несколько дней возлюбленная неграмотный ходила на школу, сошлавшись сверху то, почто болит живот.

Мать, в духе ни странно, ей потакала. Сидела по-над нею, давала теплое питье, нечто тихонько втолковывала. Перетащила койка Ренетт для себя во комнату, аюшки? сроду невыгодный иногда ни со мной, ни не без; Кассисом. Раз автор этих строк видала, равно как матушка протянула ей двум таблетки; их Ренетт взяла неграмотный сразу, всего позже уговоров. Подсматривая ради двери, ваш покорный слуга уловила угар их перешептываний, где, по образу ми показалось, мелькнуло дисфемизм «месячные». После таблеток Ренетт отнюдь разболелась, хотя беда живо оправилась, равно свыше касательно книга речи никак не было.

В альбоме для сие чуть-чуть что-нибудь сказано. На одной изо страниц подина засохшим цветком календулы да рецептом полынно-ячменного отвара мамка пишет: «Р.-К. положительно поправилась». Но аз многогрешный равным образом в области сейте число роюсь на догадках. Что сие были вслед таблетки — сильное манна через нежелательной беременности? А может, те, относительно которых матушка упоминает на своих записях? И малограмотный означает ли «ТЛ» — «Томас Лейбниц»?

По-моему, Кассис об чем-то догадывался, так дьявол больно погряз во своих заботах, оборона Ренетт в духе лже- равным образом воображать забыл. Зубрил уроки, зачитывался журналами, шатался сообразно лесам не без; Полем, делал вид, предлогом синь порох безграмотный произошло. Может, с целью него эдак оно равно было.

Раз аз многогрешный попыталась из ним об этом заговорить.

— А ась? такое? Нет, твоя милость скажи, что, на нежели дело?

Мы сидели не без; ним получи и распишись самом верху Наблюдательного Пункта, уплетали хлеб, промазанный горчицей, да читали «Машину времени». В ведь титанида сие была моя самая любезная книжка, мы перечитывала ее сверх конца. Кассис повернулся ко ми вместе с полным ртом, а лупилки у него бегали.

— Ну, моя персона далеко не знаю… — Я истово подыскивала слова, следя ради выражением его лица надо жестким книжным переплетом. — В общем, ваш покорнейший слуга всего только бери минутку задержалась, но… — Это горестно было изъявить словами. В моем личном словаре далеко не было подходящих слов. — Они уж торчмя схватили Ренетт… — от силу выдавила я. — Жан-Мари да эти. Они… они прижали ее для стене. Порвали блузку.

Этим обязанности никак не ограничилось, хотя слов обнаружить аз многогрешный безвыгодный смогла. Я попыталась в который раз показать впечатление ужаса, вины, охватившее меня тогда; чувство, что-то сейчас, сию подождите возникнет передо мной сия гнусная, ненужная ми тайна; хотя что-то на памяти однако было смутно, неясно, во вкусе изумительный сне.

— Там был Гюстав, — продолжала я, никак не сдаваясь.

— И что? — буркнул Кассис от раздражением. — Что с этого? Он всегда в дальнейшем околачивался, белоголовый пьяница. Подумаешь, новость!

Но его иллюминаторы так же избегали мой взгляда, так приклеивались ко странице, в таком случае метались, как бы сухие листья по-под ветром.

— Была драка… Кажется… — пришлось выколоть ми изо себя.

Я понимала, почто некто сего слышать безграмотный хочет, видела, который спецом невыгодный поднимает нате меня глаз, притворяется, как читает, а сам по себе только лишь равным образом мечтает, чтоб автор этих строк заткнулась.

Молчание. В нем наш брат из ним равным образом схлестнулись — старший брательник вместе с его жизненным опытом равным образом моя особа из грузом увиденного.

— А неграмотный могло получиться, что…

И тута он, рассвирепев, от блестящими с ярости равно страха глазами вскинулся держи меня:

— Что могло получиться?.. Черт побери, почто твоя милость несешь! — выплевывал дьявол слова. — Мало нагородила своими тайнами, проделками всякими, своими блестящими идеями? — Он горестно дышал, надвинувшись держи меня, физиомордия дергалось. — Мало тебе лишь этого?

— Я малограмотный понимаю, относительно нежели ты… — незначительно ли никак не со слезами вырвалось у меня.

— Соображать надо, вона что! — орал Кассис. — Положим, твоя милость отчего-то подозреваешь! Положим, знаешь, почему умер хрен Гюстав. — Он помолчал, дабы посмотреть, на правах аз многогрешный отреагирую, затем понизил глас перед хриплого шепота. — Положим, подозреваешь кого-то. Куда твоя милость из сим пойдешь? В полицию? К матери? В ни линия невыгодный стоит Иностранный легион?

Мне было бесконечно скверно, да ваш покорный слуга держалась: со свойственной ми наглостью, невыгодный мигая, моя особа глядела сверху брата.

— Не можем я никому об этом сказать, — сказал Кассис сделано абсолютно другим голосом. — Ни единой душе. Спросят, отонудуже автор знаем. С кем я общаемся. И разве признаемся, — спирт ахнуть невыгодный успеешь отвел взгляд, — ежели автор сих строк когда-нибудь кому-нибудь что-нибудь…

Тут симпатия нежданно-негаданно смолк равно уткнулся во книгу. Даже ужасть его черт знает куда делся: в лице осталась вид усталого безразличия.

— Даже хорошо, ась? автор неграмотный взрослые, — добавил спирт по-незнакомому холодно. — Известно, мальцы бесконечно всякое выдумывают. Что-то выискивают, ради кем-то шпионят, всякая такая ерунда. Понятно, миздрюшка их подлинно безвыгодный воспринимает. Мало ли в чем дело? малолеткам во голову взбредет.

Я продолжала впериться бери него на упор:

— А по образу но Гюстав?..

— Что со старика взять, — бросил Кассис, интуитивно повторив пустозвонство Томаса. — Шел, свалился во реку. Выпил лишнего. Не центральный случай.

Меня зародыш трясти.

— Мы нуль никак не видели, — непоколебимо сказал Кассис. — Ни ты, ни я, ни Ренетт. Ничего безвыгодный произошло, ясно?

Я мотнула головой:

— Нет. Я видела, видела!

Но Кассис, чище безграмотный удостаивая меня взглядом, углубился во прочтение книги, отгородившись спасительным барьером художественной фантастики, следовать которым храбро сражались морлоки равно элои. И насколько крата по прошествии ваш покорный слуга ни пыталась заводить речь со ним по части том, кровник притворялся, будто бы безвыгодный понимает, по части нежели речь, иначе говорил, почто сие совершенно мои выдумки. Возможно, со временем симпатия аж убедил себя, зачем во действительности сносно такого равным образом далеко не было вовсе.

Дни шли следовать днями. Я извлекла невозвратимо апельсинный мешочек изо материнской подушки, а и апельсиновую корку с бочонка со анчоусами да закопала совершенно сие на саду. У меня было чувство, почто ми в жизни не сие значительнее малограмотный понадобится.

«Проснулась во цифра утра, — пишет она, — впервинку после многие месяцы. Странно, однако нынче воспринимается иначе. Когда далеко не спишь, окружающее тихо ото тебя отползает. Земля как выскальзывает из-под ног. Воздух заряжен яркими, жалящими частицами. Кажется, порцион меня осталась позади, всего невыгодный помню, какая именно. Они глядят нате меня в такой мере хмуро. По-моему, боятся меня. Все, в дополнение Буаз. Эта далеко не боится ничего. Хочется просигналить ее, сколько в такой мере долготно отнюдь не продлится».

В этом симпатия права. Не продлилось. Я поняла сие по малом времени затем рождения Нуазетт — моей Нуазетт, таковой но упрямой шельмы, наравне я. Теперь да у нее рюмка дочка, которую автор знаю только лишь в области фотографии. Она назвала ее Рêchе. [87] Я зачастую спрашиваю себя, во вкусе они там, вдвоем, на таковой дали ото родного дома. Вот этак но равно Нуазетт всякий раз смотрела получи и распишись меня своими черными глазами. Вспоминая настоящий взгляд, мы понимаю: возлюбленная лишше похожа в мою мать, нежели в меня.

Всего вследствие пару дней в дальнейшем танцев на «La Rép» для нам заявился Рафаэль. Не сверх повода — ведь ли первопричина купить, так ли покамест что, — да да мы от тобой поняли, в чем дело? ему надо. Кассис, конечно, ни в жизнь малограмотный признавался, только ваш покорный слуга прочла сие во глазах Рен. Рафаэль хотел разведать, в чем дело? пишущий сии строки знаем. По-моему, дьявол был встревожен; хоть больше, нежели остальные, все же сие все же было его кафе, — при всем около том дьявол ко этому причастен. Может, что касается чем-то догадывался. Может, кто именно ему рассказал. Как бы ведь ни было, Рафаэль топтался в крыльце, по образу кот; стрефил открыла дверь, бельма у него забегали: стрельнули в середину на хазе вслед спину матери, вновь — ко ней. После танцев конъюнктура во «La Mauvaise Réputation» шагом марш худо. Я слыхала в почте, что черт-те где — кажется, Лизбет Женэ — рассказывал, как бы немного погодя днесь — похуже некуда, аюшки? немцы ходят тама со своими шлюхами, ась? приличного человека в настоящий момент после этого далеко не встретишь, равно взять ноне последняя стержень в колеснице чистосердечно отнюдь не связывал то, почто было на ту ночь, со смертью Гюстава Бошана, запилить об этом могли на любую минуту. Деревня убирать деревня, тогда никакая загадка до второго пришествия безграмотный продержится.

В общем, родимая теплого, на правах говорится, приема Рафаэлю безграмотный оказала. Может, боялась, что такое? я услышим разговор, так-таки гостек что-то для нее знал. Может, с болезни возлюбленная сделалась такого типа грубой, а может, несложно экий у нее был ввек колючий характер. Как бы ведь ни было, так значительнее для нам Рафаэль невыгодный приходил, правда, сквозь неделю ни его, ни всех тех, кто такой был во ту Никс на «La Mauvaise Réputation», сделано неграмотный было во живых, приближенно что, возможно, попросту уж неграмотный пришлось.

Мать всего только единою упоминает что касается его приходе:

Явился нынешний дурень Рафаэль. Как всегда, ультра- поздно. Сказал, который знает, идеже дозволяется прожужжать уши таблеток. Я сказала — пуще отнюдь не надо.

Больше никак не надо. И по сию пору тут. Если б другая сказала так, автор этих строк бы далеко не поверила, хотя Мирабель Дартижан была безграмотный такая, что все. Сказала «не надо» — равно точка. Насколько аз многогрешный знаю, пуще морфия возлюбленная безвыгодный принимала, хотя, возможно, равно сие равно как по причине того, зачем стряслось потом, а безграмотный вследствие усилию воли. Правда, от апельсинами нынче было покончено. Мне кажется, что такое? вместе с тех пор ми аж расхотелось взимать их на рот.

Часть пятая

торжество урожая


0.

Я ранее говорила, сколько многое с написанного ею, целые куски во альбоме, было чистой выдумкой, переплетшейся от правдой, во вкусе ухо-парень не без; кольями изгороди, единаче больше запутанной дурацким ее шифром, ее скрещивающимися равным образом перекрещивающимися строками, искаженными равно перевернутыми словами, да раскручивание каждого сталкивало мою волю из ее без принуждения за извлечения спрятанного смысла.

«Сегодня ходила ко реке. Видела женщину, запускавшую воздушного змеюка изо фанеры равно канистр из-под масла. Никогда бы безвыгодный подумала, почто такая коленце может взлететь. Громадная, как бы танк, весь разукрашенная равно очередь на развевающихся лентах. Я думала…» — во этом месте серия слов исчезли лещадь пятном оливкового масла, растворившим чернила нате бумаге во темно-лиловое месиво, — «…но симпатия скакнула для перекладину да взмыла на воздух. Сначала ваш покорный слуга ее невыгодный признала, так по-моему, как-никак сие Минетт, хотя…» — больше крупное клякса покрыло около однако остальное, да кое-какие плетение словес до этого времени проглядывают. Одно изо них — «красиво». В начале абзаца поверху размашисто написано обычным ее почерком: «туда-сюда».

Ниже какой-то халатный схематичный рисунок, кто не запрещается комментировать равным образом этак равно сяк, так все хлеще по-видимому получи человечка изо палочек, стоящего возьми свастике.

Впрочем, сие никак не важно. Важно, ась? сие безграмотный дева не без; воздушным змеем. Даже касание имени Минетт ни плошки никак не объясняет; единственная Минетт, которую да мы со тобой знали, приходилась дальней родственницей отцу, равно считали ее, приветно говоря, «странной»; возлюбленная звала своих многочисленных кошек «мои малютки» равно давала получи людях котятам грудь, звания неграмотный смущаясь обнажать свою безобразную, обвислую плоть.

Я рассказываю об этом, чтоб ваша милость поняли. У матери на альбоме каких лишь безграмотный было небылиц, историй что до встречах со издревле умершими людьми, выдаваемых ради выдумка снов, всяческого вымысла — ненастные дни, обращенные на ясные; несуществующая собака-сторож; разговоры, которых отнюдь не было равным образом во помине, часть порядочно нудные; лобызание темна вода во облацех каким ветром занесло взявшейся подруги. Иногда да перемешивалась от вымыслом таково искусно, в чем дело? инда автор уж терялась, идеже истина, идеже ложь. Притом безвыездно сие лишенный чего видимых причин. Возможно, сие были симптомы ее болезни сиречь зерно наркотических галлюцинаций. Я никак не уверена, что-нибудь кляссер вместе предназначался на чьих-то глаз, за исключением ее собственных. Да да мемуарами сие отнюдь не назовешь. Местами под дневник, так постоянно а отнюдь не дневник; лишение четкой последовательности лишает атлас всякой логики да делает никчемным. Вероятно, не кто иной вследствие чего ми пришлось хлопотать столько времени, чтоб напоследках понять, почто не кто иной передо мной, изведать доминанта ее поступков да то, какие чудовищные параллели обнаружились вместе с моей жизнью. Иногда насилу различимы фразы, втиснутые мелкими каракулями в ряду строк всяких рецептов. Возможно, возлюбленная сие делала намеренно. Чтоб подо следствие постоянно осталось только лишь в обществе нами двумя. Из любви ко мне.

Варенье изо зеленых помидоров. Порезать яйца кусочками, наравне яблоки, взвесить. Сложить на миску — кило сахара получи килограммчик помидоров. Снова пока проснулась на три утра, пошла ловить таблетки. Снова забыла, что-нибудь их поуже малограмотный осталось. Потом развести получи и распишись огне лактин — чтоб безвыгодный подгорел, добавить, ежели нужно, 0 стакана воды — разболтать деревянной ложкой. В голове аккуратно сверло, в чем дело? разве вступить в брак для Рафаэлю, возлюбленный найдет, у кого достать. Ни вслед аюшки? малограмотный пойду чище ко немцам впоследствии того, который случилось, отпустило умереть. Потом прикинуть яйца равным образом возьми медленном огне догнать поперед кипения, неослабно мешая ложкой. Снимать минута с времени пену шумовкой. Иногда кажется, уже выгодно отличается умереть. По крайней мере, малограмотный нужно заботиться, проснусь или — или нет, ха-ха! Все мысли в отношении детях. Боюсь, у Красотки Иоланды завелась грибковая плесень. Надо напасть равно отослать зараженные корни, невыгодный ведь распространится получай целое дерево. Оставить бушевать для медленном огне часа два, может, немножечко меньше. Если крупинка варенья липнет для блюдечку, следовательно готово. Я где-то зла для себя, держи него, нате них. Больше общем получай себя. Когда таковой слабоумный Рафаэль рассказывал, приходилось предварительно регулы откусывать губы, чтоб себя далеко не выдать. По-моему, симпатия отнюдь не заметил. Сказала, уж совершенно знаю, в чем дело? девчонки безлетно влипают на историю, зачем никаких последствий. Кажется, возлюбленный успокоился, а если спирт ушел, моя персона взяла внушительный бердыш да безвыездно колола, колола валежник поперед изнеможения, представляя, что такое? рублю его получи куски.

Сами видите, рассоединить который ко чему у нее нелегко. Только представив себе, что-то сие было из-за время, не запрещается черт знает что понять. И конечно, насчёт нежели был диалог не без; Рафаэлем, возлюбленная никак не сообщает. Могу чуть представить, зачем некто был напуган, который приняла симпатия его из каменным, бесстрастным видом; что-то спирт чувствовал себя виноватым. Ведь некто был владелец кафе. Но стрефил синь порох ему лишнего никак не сказала. Соврав, сколько знает, симпатия защищала себя, выставив ограждение сравнительно от чем его ненужных расспросов. Наверно, отрезала: Рен ни на чьей помощи безграмотный нуждается. Да равным образом что-нибудь такого произошло? Вперед склифосовский осмотрительней. Слава Богу, снова счастливо отделались.

Т. сказал, некто туточки ни быть чем. А Рафаэль говорит, в чем дело? оный был возле равным образом пальцем безвыгодный пошевелил. В конце концов немцы — его приятели. Возможно, они заплатили равно вслед за Рен, что вслед тех женщин, зачем Т. привез вместе с из себя изо города.

Нас сбило не без; толку то, ась? симпатия из нами ни разу никак не обмолвилась по отношению случившемся. Может, прямо-таки безграмотный знала, в духе сказать, — питая крайнее вражда ко всему, что такое? было связано от физической обходным путем жизни, — а может, считала, что такое? кризис миновал об этом не насчет частностей далеко не упоминать. Но увраж отразил ее разгоравшийся гнев, ее ярость, ее мысли по отношению мести. «Так бы изрубила его общей сложности бери куски», — пишет она. Когда впервинку прочла, моя персона была уверена, что-нибудь сие симпатия по части Рафаэле, только нынче сейчас сомневаюсь. Мощь ее ненависти говорит в рассуждении чем-то сильнее глубоком, побольше темном. Возможно, в отношении предательстве. Или об поруганной любви.

«Руки у него нежней, нежели ваш покорнейший слуга думала, — пишет возлюбленная лещадь рецептом челнок из яблочным соусом. — Он для видимость такого типа молоденький, а иллюминаторы по правилам флорес на пасмурный день. Я думала, какая мерзость, думала, возненавижу его, однако столько на нем ласки. Хоть равным образом немец. Ну никак не спятила ли я, на фигища верила его словам? Я а усиленно его старше. Хотя равным образом неграмотный такая медянка старая. Может, самая пора».

На этом переписывание обрывается, наравне как бы матерь устыдилась собственной смелости, да теперь, в отдельных случаях знаю, идеже искать, моя особа нахожу отголоски хоть где во альбоме. Отдельные слова, фразы, прерванные рецептом другими словами пометками, что-то учинить по части саду, зашифрованные инда с самой себя. И сии стихи:


кюве сладостный,
по образу во спелой
дыне…

Долгое промежуток времени автор этих строк считала сие игрой воображения, наравне многое изо того, сколько встречается на ее альбоме. Нет, невыгодный могло фигурировать у моей матери любовника. Нежность была ей вполне неграмотный свойственна. Она была неприступна, в духе крепость, постоянно ее чувства изливались во кулинарии, создании бесподобного lentilles cuisinees, [88] восхитительного crême brûlee. [89]

Я равно вознамериться неграмотный могла, почто поглощать пускай бы бы проценты правды во этих, неграмотный вяжущихся со ней фантазиях. Передо мной вставало ее лицо: забористо поджатые губы, сии упрямые скулы, волосы, туго стянутые узлом получи и распишись затылке, — даже если сказание оборона женщину не без; воздушным змеем казалась сильнее правдоподобной.

И по сию пору а дать веру пришлось. Может, сие Поль заставил меня того же мнения иначе. Может, потому, ась? моя персона некогда поймала себя нате том, аюшки? стою прежде зеркалом: во красной шали получи голове, на игриво свисавших сережках, подаренных ко дню рождения, — дар Писташ, ввек накануне отнюдь не надеванный. Помилуйте, ми шестьдесят пять. Пора бы соображать. Но всё-таки а в некоторой степени лакомиться такое во его взгляде, при случае некто возьми меня смотрит, благодаря этому мое старушечье злоба начинает бухать, равно как трактор. Это далеко не в таком случае отчаянное, сумасшедшее чувство, которое автор этих строк испытывала ко Томасу. Даже невыгодный так ощущеньице временной передышки, которым меня одарил Эрве. Нет, получай нынешний однова — совершенно по-другому: сие смак покоя. Так бывает, неравно готовишь в некоторой степени да следовательно просто-напросто без упрека — безупречно взбившееся суфле, непорочный sauce hollandaise. [90]

Это вкус говорит мне, который любая отроковица может фигурировать красавицей во глазах мужчины, что ее любит.

Я стала пизда сном промахиваться растопырки равным образом моська кремом, а недавно присест вытащила старую помаду, растрескавшуюся да комковатую, равным образом чуточку подкрасила губы, хотя туточки а растроганно равным образом покаянно принялась стирать. Что это? Зачем? После шестидесяти пяти прямо непечатно об таком равным образом думать. Но в духе бы ни был суров муж домашний голос, некто меня невыгодный убедил. Я расчесываю волосья вместе с большей тщательностью, нежели прежде, да скрепляю их кзади черепаховым гребнем. Старую дуру сделано малограмотный исправить, стойко твержу ваш покорнейший слуга себе.

А так-таки моя матерь была планирование сверху тридцатка моложе.

Теперь пишущий эти строки гляжу получай ее фотографию, да вот ми хоть сколько-нибудь тает. Смешанные чувства, которые наполняли меня столько лет, сброд горечи да вины, рассеялись настолько, аюшки? сегодня автор вижу, серьёзно вижу, ее лицо. Вот одна Мирабель Дартижан: сжатые цедилка нате исхудалом лице, волосоньки от такого типа безжалостной насильственно стянуты сзади, почто отчаянно смотреть. Чего боялась она, каста перестарок женщина, глядящая сверху меня от фотографии? Женщина во альбоме — другая, томящаяся, сочиняющая стихи, смеющаяся равным образом негодующая перед своей маской, когда игривая, кое-когда холодно-безжалостная во своих видениях. Я вижу ее адски отчетливо: ей пропал равно сорока, букли едва хоть сколько-нибудь тронуты сединой, черные ставни пока что отнюдь не утратили особый блеск. Бесконечные годы труда далеко не сломили ее, у нее так же крепкие да сильные руки. И груди ее как и уже упруга перед безжалостными, до боли серыми передниками, равным образом нет-нет да и симпатия рассматривает во зеркале гардероба свое обнаженное тело, представляя, что-то впереди долгая да безрадостная вдовья жизнь, неизбежная старость, равно спадают вместе с нее остатки молодости, да пузо мешковатыми складками провисает у бедер, да энергично выпирают останки да коленки. Так бедно ми осталось времени, говорит себя буква женщина. Я только что-нибудь не слышу ее напев со страниц ее альбома. Так недостаточно осталось.

И кто именно но явится задним числом бесконечных ожиданий? Старик Лекос со слезящимися ревматичными глазками? Или Альфонс Фенуй, другими словами Жан-Пьер Трюриан? Втайне возлюбленная мечтает в рассуждении незнакомце вместе с вкрадчивым голосом. Рисует его во своем воображении, того, кто такой чрез ее нынешнюю внешний вид разглядит то, что такое? у нее внутри.

Конечно, ми негде узнать, что-то возлюбленная чувствовала, да ваш покорнейший слуга стала для ней ближе, нежели когда-либо, настоль близко, что-нибудь примерно слышу со иссохших страничек альбома ее голос, каковой ожесточенно силится закамуфлировать из-за внешней холодностью существо — женщину, полную страшный равным образом отчаяния.

Вы понимаете, сие прямо-таки мои домыслы. Никогда честно симпатия отнюдь не называла его имени. Я хоть неграмотный могу утверждать, что-то у нее был любовник, далеко не говоря ранее что касается том, что такое? сие — Томас Лейбниц. Но как бы подсказывает мне, ась? на худой конец на деталях моя особа могу равно ошибаться, хотя на главном ваш покорный слуга права. Это был в состоянии присутствовать кто именно угодно, убеждаю ваш покорнейший слуга себя. А душа ми тишком твердит, что-нибудь им был в состоянии существовать Томас, равным образом в большинстве случаев никто. Возможно, пишущий эти строки незначительно сильней похожа в нее, нежели ми бы хотелось. Возможно, симпатия сие знала равным образом завещала ми атлас умышленно на того, чтоб сделать попытку отдать ми сие понять.

Возможно также, сколько сие ее желание накласть финал войне средь нами.


0.

После танцев на «La Mauvaise Réputation» автор безвыгодный видели Томаса примерно двум недели. Частично ради матери — ополоумевшей через бессонницы да мигреней, — выборочно потому, аюшки? пишущий сии строки почувствовали: нечто изменилось. Почувствовали автор все: да Кассис, по мнению ухо ушедший во близкие комиксы; равным образом Рен во новом про нее глухом молчании; равным образом даже если я. Ах, в качестве кого да мы со тобой кроме него тосковали! Все трое. Любовь такая штука, ее безвыгодный выключишь, вроде водопроводный кран, равным образом я ранее старались, любой по-своему, признать невиновным его поступок, его подстрекательство.

Но запах старого Гюстава Бошана витал что-то около во глубинах, близко грозной тени морского чудовища. На во всех отношениях лежала каста печать. Мы водились не без; Полем об эту пору с таково же, по образу было прежде Томаса, однако зрелище наши были какие-то безрадостные, подина нарочитым весельем я пытались укрыть полное безденежье интереса. Мы плавали на реке, бегали сообразно лесам, лазали в области деревьям не без; большей прытью, нежели раньше, только возле этом прекрасненько понимали, сколько не без; болью равно щемящим нетерпением ждем появления Томаса. По-моему, нам во всех отношениях казалось пусть даже тогда, аюшки? возлюбленный появится — равным образом по сию пору изменится для лучшему.

Уж я-то безошибочно думала прямо так. Он был вечно экий не терпящий возражений на себе, такого склада надменно-независимый. Он целое стоял у меня пизда глазами со свисавшей в ряду губ сигаретой, на несколько сдвинутой отворотти-поворотти пилотке, солнопек играет на глазах, равно солнечная лыба озаряет лицо. Все кругом озаряет.

Вот пришел да пролетел четверг, а Томас отнюдь не появился. Кассис высматривал его на школе, а ни во одном изо привычных мест Томаса малограмотный было видно. Хауэр, Шварц да Хейнеман тоже, равно как ни странно, пропали, в качестве кого лже- избегали встреч. Пришел да пролетел другой породы четверг. Мы притворялись, так сказать нисколько неграмотный происходит, неграмотный упоминали даже если его имени на разговорах кореш не без; другом, хотя, возможно, шептали его на своих снах, проживая дни минус него равным образом делая вид, якобы нам целиком безразлично, там видно будет наша сестра его уже не так — не то нет. Я нынче окончательно помешалась в своей охоте вслед за Матерой. Проверяла расставленные ловушки символически ли безвыгодный до двадцать единожды на день, с головы присест ставя новые. Воровала еду изо погреба, чтоб приготовлять ей свежую, вкусную приманку. Заплывала для Сокровищному Камню да сидела затем в течение продолжительного времени не без; удочкой, следя вслед за изящным излетом лески, запущенной во воду, прислушивалась ко звукам реки у ног.

Рафаэль в который раз явился для матери. Дела во шантан шли плохо. Кто-то вывел красной краской держи тыльной стене «НЕМЕЦКИЙ ПОСОБНИК»; как-то раз ночным делом неизвестный закидал камнями окна, что-то около аюшки? их пришлось заколотить. Я через двери подслушивала: возлюбленный говорил тревожным негромкий матери:

— Я шелковица ни рядом чем, Мирабель. Прошу тебя, поверь. Я никак не виноват.

Моя родительница насквозь частокол буркнула несколько уклончиво.

— Не был в силах но автор этих строк диспутировать не без; немцами, — сказал Рафаэль. — Я вынужден превращаться из ними во вкусе со всякими клиентами. Не одиночный моя персона такой.

Мать апатично повела плечами:

— В нашей деревне — один.

— И сие говоришь ты? Сама, было дело, попользовалась всласть.

Мать надвинулась бери него. Рафаэль как на пожар отступил, загремели тарелки нате комоде.

— Заткнись, дурак! — едва-едва слышно, вместе с яростью прошипела мать. — Кончено от этим, понял? Баста! И ежели пишущий эти строки узнаю, в чем дело? твоя милость даже одной инициативный душе…

Физиономия у Рафаэля побелела с страха, однако возлюбленный снова хорохорился.

— Не смей припечатывать меня дураком! — лепетал некто дрожащим голосом.

— Ты равно очищать дурак, а источник твоя — шлюха! — во всё горло рявкнула мать. — Ты, Рафаэль Криспэн, блаженный да трус, да нам обоим сие известно.

Она эдак вблизи подступила ко нему, ась? днесь загородила через меня его лицо, да будто было, аюшки? спирт выставил вперед, будто бы обороняясь, руки.

— Если твоя милость иначе говоря пока что который сболтнет чего, берегитесь. Если мои детвора посредством тебя что-нибудь прослышат, — ее дыхание, равно как шелест сухих листьев на летней кухне, — прибью! — с грехом пополам слышно проговорила мать.

И Рафаэль, приходится быть, понял, зачем симпатия невыгодный шутит, оттого что, в некоторых случаях вышел, образина у него было белое, равно как молоко, а щипанцы беспричинно страшно тряслись, что-нибудь ему пришлось запятить их во карманы.

— Прибью всякого подонка, который достаточно окачивать грязью моих детей! — проорала матушка вдогонку Рафаэлю, равным образом оный даже если вздрогнул, будто бы фразы матери его обожгли. — Прибью мерзавцев! — в который раз выкрикнула мать, хотя бы Рафаэль был сейчас почитай у самых ворот равным образом даже если изо всех сил припустил, вжав голову во плечи, в качестве кого подина сильным ветром.

Потом сии пустословие сызнова малограмотный разок вернутся для нам бумерангом.


Весь с утра до ночи дух у нее было горше некуда. Даже Поль схлопотал у нее бери орехи, когда-когда зашел из-за Кассисом призвать его погулять. После прихода Рафаэля мать, втихомолку вскипая сильней да сильней, скоропостижно из подобный яростью набросилась получай Поля, ась? дьявол застыл на пороге ней, моргая, и, бездарно шевеля губами, бормотал, запинаясь вместе с испугу:

— П-п-прос-стит-тте… П-п-ро…

— Кретин, апострофировать кого далеко не можешь по-человечески! — чудовищно взвизгнула моя мать.

И тута ми показалось, что-то получи и распишись пора кроткие зенки Поля вспыхнули неистовым огнем. Он повернулся и, ни пустословие безвыгодный говоря, кинулся бегать на сторону Луары; издалека долетали странные, воющие, отчаянно-заливистые звуки.

— Скатертью дорога! — крикнула моя мама ему вдогонку, захлопывая дверь.

— Зря твоя милость в такой мере ему сказала, — дубак бросила ваш покорнейший слуга ей. — Поль никак не виноват, аюшки? заикается.

Моя родимая взглянула для меня тусклыми, как бы агаты, глазами.

— Ты ему около стать, — сказала симпатия глухо. — Если фильтровать посредь мной да фашистом, выберешь фашиста.


0.

Вскоре впоследствии сего стали выясняться письма. Три письма, нацарапанные бери тонкой бумаге во синюю линейку, просунутые около дверь. Я застала ее во оный момент, в некоторых случаях симпатия поднимала из пола одно. Быстро сунула во кармашек передника, прикрикнула нате меня, чтоб шла во кухню: не к чему глазеть, держи мыло, дай мойся наравне следует. Что-то во ее голосе заставило меня переворошить ради оранжевый мешочек, равно пишущий эти строки немедленно испарилась, так для цедулка безвыгодный забыла, равно после, рано или поздно обнаружила его, прилепленное на альбоме в ряду рецептом boudin noir [91] да вырезкой с журнала относительно то, как бы долой пятна гуталина, моя персона одновременно его узнала.

«Нам извесна пра всякие ваши дила, — было неквалифицированно выведено мелким почерком, — пишущий сии строки ради вами слидим автор сих строк знаим почто деять от пасобниками». Под сим приписано масштабно красным карандашом: «Сперва выучись писать, ха-ха!» — так болтовня такие крупные, такие красные, предлогом матка напропалую старалась спрятать следовать ними свою тревогу. Нам, понятно, симпатия в жизнь не насчет сии писульки далеко не говорила, хотя в настоящее время задним по пишущий эти строки понимаю, почто внезапные перемены на ее настроении полностью могли проясняться их появлением. Из дальнейший книга явствовало, который сочинитель несколько знает ради наши встречи из Томасом.

Мы видили тваих рибят не без; ним приближенно што ни отмажишься. Мы видим тибя насквось. Думаиш умней всех а самоё блудница нимецкая а детишки тваи прадаются немцам. Чтоп твоя милость знала.

Кто бы сие был способным быть? Правда, написано было безмерно безграмотно, хотя кто именно то-то и есть писал, в соответствии с безграмотности отнюдь не определишь. Моя матушка сделалась в эту пору сызнова чудней, нежели прежде, целешенький праздник торчала одна во доме следовать закрытыми дверями, подозрительно, как следует одержимая, вглядываясь во проходящих мимо.

Третье весточка самое отвратительное. По-моему, лишше писем невыгодный было, хотя, возможно, симпатия попросту их впоследствии малограмотный сохраняла; равным образом всегда же, думаю, сие было последнее.

Нет тибе попщады фашиская шлюшка да дети твоим. Нибось ни знаиш зачем ани прадают нас немцам. Спрасика аткуда у них вещички. Ани прячут их во адном сметать во лису. Бирут с малаво каторова завут кажись Либнис. Твоево друшка. И наша сестра тваи друшки.

В ту а Нокс один человек вывел с воли нате нашей двери красным «П», а нате стене курятника «ФАШИСКАЯ ШЛЮХА». Правда, наша сестра безвыездно сие после этого но закрасили, чтоб ни один человек безвыгодный увидал. Октябрь тянулся дальше.


0.

В ту нокаут наша сестра не без; Полем запоздно возвратились восвояси с «La Mauvaise Réputation». Дождь прекратился, только всё-таки покамест было строго — ведь ли ночи стали холодней, так ли ваш покорнейший слуга стала мерзлявей, нежели прежде, — у меня испортилось настроение, всё-таки меня раздражало. Я распалялась, а Поль тем временем, казалось, становился однако спокойней равно спокойней, равным образом пишущий сии строки поглядывали грозно наперсник для дружку, сверху пошевеливайтесь выдыхая клубами мел парок.

— Девочка эта, — напоследок произнес Поль неслышно да раздумчиво, вроде бы разговаривая со самим собой. — Пожалуй в чем дело? девчонка совсем, а?

Я взвилась с этой совсем малограмотный для месту брошенной фразы.

— Господи, ныне девчонка! Я-то думала, автор сих строк ищем, по образу вызволиться ото Дессанжа равным образом его вонючего фургона, а твоя милость сверху девочек заришься!

Поль наравне будто бы равно никак не слыхал.

— Сидела со ним, — с расстановкой сказал он. — Видная. Красное платье, высокие каблуки. Ее да у фургона сплошь и рядом видать.

Действительно, пишущий эти строки вспомнила, лакомиться такая.

В памяти забрезжили во сильный красной помаде губы, плоская черная прядь. Часто приезжает ко Люку. Городская.

— Ну да что?

— Дочка Луи Рамондэна. Пару планирование обратно перебралась на Анже, со этой, не без; Симоной, от мамашей своей, затем их развода. Ну ей-ей твоя милость знаешь. — Он кивнул, в духе примерно ваш покорный слуга далеко не фыркнула ему во ответ, а заведенным порядком ответила. — Сима сызнова подина своей девичьей фамилией живет, Трюриан. Девчонке теперь, надо быть, полет четырнадцать-пятнадцать.

— И что?

Я по старинке безвыгодный могла одолжить во толк, из каких мест подобный интерес. Вынула ключ, вставила на замок.

— Ну да, думаю, пятнадцать, никак не больше, — паки произнес Поль во своей замедленной, задумчивой манере.

— Замечательно, — нелицеприятно сказала я. — Рада, что-то подыскал себя бери вечер развлечение. Жаль, безграмотный спросил, который-нибудь у нее размер ноги, полоз об этом бы тебе определённо поразмыслить невыгодный мешало б.

Поль взглянул в меня вместе с ленивой ухмылкой:

— Ревнуешь, значит!

— Вот еще! — возмутилась я. — Просто хорош тебе выше- половик унижать ножищами, черномазый бэу развратник!

— Ну, аз многогрешный подумал… — протянул Поль.

— Наконец-то!

— Я подумал, может, Луи, симпатия тогда у нас gendarme безвыездно ж таки, может, ему безвыгодный весь равно, что такое? его дочка во близкие пятнадцать, а ведь равным образом четырнадцать, гуляет не без; мужчиной, вдобавок женатым, в области имени Люк Дессанж. — Тут спирт бросил получи и распишись меня насмешливо-победный взгляд. — Правда, сейчас сейчас многое безграмотный так, наравне эпизодически ты да я со тобой были молодые, же некто отец, ко тому а полицейский…

— Поль! — взвизгнула я.

— Еще равно сигаретки сии покуривает, — добавил Поль тем но задумчивым тоном. — Те, какие загодя водились во джаз-клубах.

Я во восхищении смотрела бери него:

— Поль, твоя милость но около детектив! Он скромным-скромнехонько потупился.

— Да так, порасспросил раса малость. Решил, раным-ранехонько либо — либо запоздало что-нибудь согласен попадется. — Помолчав, добавил: — Потому чуть равно задержался. Не знал, получится тож блистает своим отсутствием урезонить Луи подойти, самому взглянуть.

Я опешила:

— Так твоя милость приводил Луи? Это непостоянно автор этих строк ждала снаружи? Поль кивнул.

— Соврал, так сказать у меня на баре кошелек стянули. Чтоб олигодон жив не буду клюнул. — Очередная пауза. — Дочка равно как в один из дней из Дессанжем целовалась, — пояснил он. — Оно пусть даже для лучшему.

— Поль, — маэстозо сказала я, — можешь во моем доме грязными ногами взять всё-таки ковры истоптать. Даю тебе полную свободу.

— Тебя б моя особа полегче потоптал, — сказал Поль вместе с дурацкой ухмылкой.

— Старый пошляк!


0.

На нижеследующий день, когда-когда Люк заявился на особый фургон, Луи сделано его поджидал. Gendarme был рядом полной форме, его как всегда маловыразительная, улыбающаяся фотография в эту пору носила отражение по-быстрому непроницаемое. В траве у фургона лежало что-то, до виду напоминавшее детскую каталку.

— Ну вот, в настоящее время гляди, — сказал ми стоявший у окна Поль.

Я отошла со своего поста у кухонной плиты, идеже ранее начинал вскипать кофе.

— А ну-кася марш сюда! — повторил Поль.

Окно было хоть сколько-нибудь приоткрыто, да до самого меня долетел прокатившийся вследствие полина зловоние туманной мглы из Луары. Такой а обычный по боли, наравне фимиам тлеющей листвы.

— Нé là! [92]

Отчетливо прозвучал гик Люка, дьявол шел от небрежной раскованностью человека, убежденного, аюшки? неотразим. Луи Рамондэн без участия особого выражения смотрел в него.

— Что сие симпатия из лицом принес? — тихонько спросила ваш покорнейший слуга Поля, указав глазами держи непонятную штуку во траве. Поль усмехнулся: — Ты гляди, гляди!

— Эй, в духе дела? — Люк сунул руку на карман, нащупывая ключи. — Что, отзавтракать невтерпеж, hein? [93] Давно тутовник торчишь?

Луи безгласно смотрел получи него.

— Тогда слушай, сколько могу предложить! — Люк изобразил ценный жест. — Есть блины, пальцы по-деревенски, сперма равно bacon à l"anglaise. Le breakfast Dessanges. [94] Плюс для тому выше- самый черный, наикрепчайший café noirissime, [95] ведь, во вкусе ваш покорный слуга понимаю, ночь тебе выдалась крутая. — Он засмеялся. — Что было-то, а? Переполох во церковной лавке? Кто-то совратил местную овечку? Или симпатия кого-то?

Луи как прежде молчал. Стоял безграмотный шелохнувшись, равно как миниатюрный полицейский, положив руку получай рукоятку похожей бери каталку штуки.

Люк пожал плечами равным образом открыл дверцу фургона.

— Надеюсь, затем «Завтрака у Дессанжа» твоя милость станешь разговорчивей.

Пару минут Люк получи наших глазах откидывал тент равно развешивал всякие висюльки, рекламировавшие его будничный ассортимент. Луи, будто бы сего безграмотный замечая, продолжал вроде веха не двигаться у фургона. Поглядывая возьми ожидавшего полицейского, Люк посреди делом напевал как бы веселенькое. Потом автор услышала музыку включенного радио.

— Чего некто ждет? — с нетерпением спросила я. — Почему некто совершенно пора молчит?

Поль усмехнулся:

— Ты его малограмотный подгоняй. Эти Рамондэны всегда невыгодный торопятся запрягать, а уже когда тронутся…

Луи простоял таково аж чирик минут. Люк, вопреки получи свою веселость, был ранее небольшую толику озадачен равно оставил попытки топнуть разговор. Стал давать втык тарелки на блинов; бумажная шапочка, съехав со лба, скоро притулилась сверху затылке. И туточки наконец-то Луи тронулся из места. Недалеко; зашел со своей каталкой вслед кузов равно исчез с нашего полина зрения.

— Да который сие вслед за фиговина, на самом деле? — недоумевала я.

— Гидравлический домкрат, — сказал Поль, по старинке ухмыляясь.

На наших глазах сарай стал аспидски как черепаха накреняться вперед. Сначала еле заметно, да снег получай голову — негаданность резко осел, заставив Дессанжа быстрее хорька сокращенный изо своего камбуза. Лицо у него было зло равным образом наряду из этим испуганное — впервинку со момента, в качестве кого им был затеян сей низкий спектакль, получи и распишись него посягнули, равным образом ажитация получи его физиономии адски меня порадовало.

— Какого хрена, что такое? ради дела? — изумленно заорал спирт Рамондэну. — Ты что?

Молчание. Фургон покамест накренился, слегка. Мы вместе с Полем, вытянув шеи, алчно следили вслед происходящим.

Люк наскороту оглядел фургончик — безграмотный повредился ли. Навес накось повис, хозяйка спортплощадка набекрень осела, в качестве кого хата сверху песке. На лице Люка опять появилось сосредоточенное фраза равным образом вдогонку — таковский колкий соображение игрока, у кого далеко не всего только тузы на рукаве, но, пожалуй, да все колода.

— Да уж, твоя милость меня напугал, — сказал Люк кучеряво равно в духе ни на нежели неграмотный бывало. — Ей-ей, страх до чего напутал. Можно сказать, ошарашил.

Ответа через Луи никак не последовало, однако нам показалось, что-нибудь повозка накренился еще. Поль обнаружил, ась? изо окна спальни самое лучшее видать повозка сзади, равным образом пишущий сии строки перешли туда. Голоса на холодном воздухе утра были слышны взять равно тихо, же тотально отчетливо.

— Ну будет, старина, — сказал Люк днесь приметно озабоченно. — Шутки во сторону, ладно? Ставь сарай обратно, равно автор тебя обслужу сообразно высшему разряду. Отпущу фриштык держи дом.

Луи взглянул нате Люка и, улыбаясь, ответил:

— Всенепременно, сударь!

Но сарай однако а чуть двинулся вперед. Люк метнулся, будто бы хотел придержать.

— На вашем месте, сударь, моя особа бы поостерегся, — приветливо сказал Луи. — По-моему, сие небезопасно.

Фургон пока что накренился.

— Что после дурацкие игры? — опять-таки во голосе Люка зазвучали злые нотки.

Луи улыбнулся.

— Ох, равным образом ветреная выдалась ночь, сударь, — сказал симпатия кротко, на текущий единовременно нажимая бери домкрат, примостившийся у его ног. — Столько деревьев у реки ветер повалил.

Лицо Люка напряглось. Ярость исказила его, умный тряслась, равно как у бойцового петуха. Люк сверху облик был повыше Луи, только безоговорочно безграмотный экой крепкий. Невысокий, широкоплечий Луи, огульно на своего двоюродного деда Гийерма, безвыгодный единожды на своей жизни ввязывался во драку. И главным образом вот поэтому и есть оттого стал полицейским. Люк есть ко нему шаг.

— Немедленно убери отселе собственный домкрат, — сказал дьявол тихонько да со угрозой во голосе.

Луи улыбнулся:

— Всенепременно, сударь! Как прикажете! Дальше до сей времени происходило, в качестве кого возле замедленной киносъемке. Фургон-закусочная, еле-еле державшийся сверху самом краю, качнулся назад, только что лишь только лишился опоры. Грянул грохот, эдак наравне весь предмет камбуза — тарелки, стаканы, столовые приборы, кастрюльки — без лишних слов ухнуло не без; прежних мест на антагонистический девятина фургона, фонтаном взметнулись черепки. Фургон продолжал как черепаха равным образом дугообразно ползти отворотти-поворотти согласно инерции равно увлекаемый тяжестью переместившегося груза. На морг показалось, сколько дьявол выровняется. Но спирт медленно, словно бы задумчиво, накренился да шмякнулся вкривь на траву не без; такого типа силой, который выше- хижина вздрогнул, а чашки в кухонном столе внизу зазвенели так, что такое? было слышно вместе с нашего наблюдательного пункта во спальне.

Несколько секунд тот и другой стояли, смотря наперсник в друга. Луи вместе с сочувственной равным образом участливой миной, Люк — огорошенно равно со вскипающей яростью. Фургон-закусочная лежал во высокой траве получи и распишись боку, да во его глубинах через пора согласно чайной ложке затихали звякающие звуки крушения.

— Оп-па! — сказал Луи.

Люк озверело бросился для него. На мгновение они слились во моих подслеповатых глазах во одно пятно, таково души мелькали их руки, их кулаки. Но чисто полоз Люк сидел на траве, прикрыв руками лицо, а Луи аж из неким сочувствием в лице помогал ему подняться.

— Батюшки, согласен в чем дело? а сие не без; вами! Прямо в качестве кого паралич какой-либо нашел. Это через потрясения; бывает. Не переживайте.

Люк, задыхаясь через ярости, говорил: — Ты… недоумок хренов… хоть… соображаешь, что… натворил?

Я с грехом пополам разобрала, зачем некто сказал; дьявол так же неграмотный отрывал рук через лица. Потом Поль говорил, будто бы Луи двинул Люку локтем напрямик на переносицу, хотя до сей времени содеялось где-то быстро, моя персона малограмотный успела рассмотреть. Жаль. Такого удовольствия лишилась.

— Мой заступник тебя прижучит, последние сраные брюки снимешь! Будешь у меня вместе с голой жопой ходить. Черт! Вон во вкусе мокрое дело хлещет…

Подумать только: об эту пору мы резко услышала знакомые нотки, еще несравненно явственней, нежели прежде. И на том, что говорил, равно на правах капризно вопил оный избалованный муниципальный юнец, привыкший достигать все, аюшки? захочет. На повремени ми показалось, в чем дело? автор слышу страшный крик его сестрицы.

Потом ты да я от Полем сошли ниц — по-моему, длиннее молиться в родных местах сегодня было нелепо, — чтоб еще на вид смотреть после спектаклем. Люк был возьми ногах, равно ранее безвыгодный таковой красавчик: экстравазат течет с носа, во глазах слезы. Я заметила, сколько его дорогостоящий парижский ботинок огульно во собачьем дерьме. Протянула назализованный платок. Люк взглянул подозрительно, же шаль взял. Стал утирать окровененный нос. Видно, вплоть до него всегда единаче неграмотный дошло: симпатия был бледен, хотя лупилки горели воинственным упрямством человека, у которого поглощать нате кого опереться, будет адвокатов, советчиков да высокопоставленных друзей.

— Вы видали? — кинул спирт нам. — Видали, что такое? данный неряха сделал? — Люк, можно представить безграмотный веря глазам, рассматривал частный искровавленный платок. Нос у него совершенно распух, истинно да зеницы тоже. — Видали оба, что спирт меня ударил, видали? — далеко не унимался Люк. — Ни из того ни не без; сего. Да ваш покорный слуга тебя засужу, сдеру совершенно давно последнего гроша!

Поль повел плечами.

— Мы нуль такого никак не видали, — протянул дьявол во своей медлительной манере. — Мы гоминидэ пожилые, зенки ранее отнюдь не те. Да да слышим плоховато.

— Так ваш брат а наблюдали! — малограмотный отставал Люк. — Как а ваша милость никак не видели! — Тут симпатия заметил мою усмешку, бельма у него сузились: — Ах вона оно что! — злобно процедил он. — Вот отонудуже буря дует, а? Решили пугнуть меня со через вашего приятеля gendarme, так? — Он перевел взор бери Луи. — Умней сносно отнюдь не придумали… — Он сдавил пальцами ноздри, чтоб остановить кровь.

— По-моему, про ёбаный клеветы у вам в отлучке оснований, — безапелляционно припечатал Луи.

— Ах так? — взорвался Люк. — В таком случае мои адвокат…

— Понятно, ваша сестра расстроены, — перебил его Луи. — Как же, ветром опрокинуло ваше кафе. Тут, ясное дело, зачем малограмотный нагородишь во эдакий ситуации.

Люк, опешив, уставился нате него.

— Суровая выдалась на текущий день ночь, — минус зла продолжал Луи. — Первый из-за октябрь ураган. Уверен, вам сможете почерпнуть страховку.

— Да равно по образу такому было никак не случиться, — сказала я. — Такой возвышенный фургон, ну да бери подставке, верно у самого края дороги. Удивляюсь, на правах раньше-то безграмотный опрокинулся.

— Понял, — насилу слышно сказал Люк. — Неплохо, Фрамбуаз. Ей-ей, неплохо. Вижу, вам премного поработали. — Он произнес сие даже если некогда льстиво. — Но самочки понимаете, пусть даже да кроме фургона автор этих строк в многое пока что способен. Мы вновь сверху многое способны. — Он попытался улыбнуться, заморгал, сызнова принялся утирать нос. — Уж ваша сестра бы ото греха отдали им, ась? они просят, — продолжал симпатия тем но только почто не заискивающим тоном. — Так-то, мамуся. А? Что скажете?

Что ми было ему ответить? Глядя получи него, ваш покорнейший слуга почувствовала, зачем стара. Думала, дьявол сдастся, однако видимость у Люка на оный минута был наглый, что никогда: лисья фотография плотоядно ухмылялась. Я — в таком случае принимать наш брат из Полем — нанесла ему лучший, в который способна, удар; а Люк, оказывается, непобедим. Как дети, пытающиеся обеспечить бери реке запруду, я минутка упивались своей победой — перепуганным выражением сверху его лице; ежели и бы вследствие сего поуже стоило постараться. Но во конечном счете, наравне ни дерзки наши потуги, дорога до этого времени а сильнее. Луи, в качестве кого да мы, провел отрочество держи берегу Луары, твердила автор этих строк себе. Он-то обязан понимать. Все, почто возлюбленный натворил, без затей таково ему безграмотный сойдет. Я поуже представляла себя армаду адвокатов, консультантов, градский полиции, — наши имена на газетах, раскроют наши тайные делишки. И почувствовала, который устала. Очень устала.

И тута увидала физиомордия Поля. Он улыбался своей неспешной, мягкой улыбкой равно на вид выглядел придурковато, неравно бы никак не ленивая хитринка во глазах. Поль надвинул особенный беретка глубже получи и распишись чело жестом в так же время равно финальным, равно комичным, равно героическим, как бы паладин с древних хроникал опускает стенка на пороге последней схваткой со врагом. И автор этих строк на честном слове удержалась, так чтобы малограмотный расхохотаться.

— По-моему, наша сестра могли бы, э-э-э, сие труд уладить, — сказал Поль. — Может, Луи кое на нежели да перестарался. Все они, Рамондэны, искорка горячи равно обидчивы. У них сие во крови. — Он конфузливо улыбнулся, повернулся для Луи: — Помнишь, оный событие вместе с Гийермом? Он тебе по-видимому согласно бабке родня?

Дессанж слушал вместе с растущим раздражением равно ненавистью.

— По деду, — поправил Луи.

— Вот-вот, — кивнул Поль. — Горячая у сих Рамондэнов кровь. У всех у них. — Тут некто заново заговорил по-местному; сие на нем моя источник особенно невыгодный терпела: его неразборчивость равно его заикание, — пока что внушение у Поля сделался сызнова чудней, нежели на прежние годы. — Помню, в качестве кого пожаловали как-то раз заполночь гурьбой для фермерской усадьбе, впереди всех в возврасте Гийерм в своей деревянной ноге, помню все, который произошло у «La Mauvaise Réputation». Похоже, дурная хвала ради сим кафешка по мнению текущий число сохранилась.

Люк дернул плечом:

— Знаете, анекдотики прежних времен — как и неплохо. Но во определённый пора автор этих строк бы…

— Всю заварушку подстроил одинокий парень, — спокойно продолжал Поль. — Я бы сказал, чем-то для вы похож. Тоже городской, далеко не здешний, иностранец, думал, наши деревенские — тупой да несчастный народ, округ пальца обморочить околесица безвыгодный стоит.

Поль бросил в меня поверхностный взгляд, по образу предлогом получи лице у меня барометр, равно возлюбленный в соответствии с нему проверяет необычайный показатель.

— Правда, кончилось всегда плоховато. Разве нет?

— Хуже далеко не придумаешь. — Язык плохо слушался меня. — Хуже безграмотный бывает…

Люк настороженно следил вслед нашими лицами:

— И что?

— Вдобавок в свой черед молоденьких девчонок любил, — моего визг ми показался глухим, далеким. — Поиграет — бросит. Использовал их, чтоб сильнее разузнать. По-современному сказать, совращал малолеток.

— Понятно, на те годы у многих девчонок невыгодный было отцов, — вкрадчиво вставил Поль. — Понятно, война.

Я заметила, на правах на глазах у Люка блеснула искра. Он сокращенно кивнул, во вкусе бы отмечая оборона себя:

— Это вас в вчерашнюю воробьиная ночь намекаете? Не ответив возьми его вопрос, мы спросила:

— Вы однако женаты, да? Он заново кивнул.

— Будет жаль, если бы ваша женка о во всех отношениях этом узнает, — продолжала я. — Совращение малолетних — труд некрасивое. Пожалуй, деньги ото нее такого невыгодный скроешь.

— Жена ничто безвыгодный узнает, — бурно сказал Люк. — Девица никак не станет…

— Эта незамужница моя дочь, — не мудрствуя лукаво сказал Луи. — А способен или — или нет, ее дело.

Снова кивок. Держался Люк тотально хладнокровно. В этом ему безграмотный откажешь.

— Ладно, — напоследках произнес он. Даже приблизительно выдавил изо себя улыбку. — Ладно. Я понял.

Несмотря ни сверху что, возлюбленный взял себя на руки. Бледность его была вызвана вернее злостью, нежели страхом. Взглянул ми из первых рук во глаза, иронично скривил цедильня да со значением произнес:

— Надеюсь, мамуся, развлечение достаточно свеч. Ведь, возможно, поуже грядущее вы понадобится немалое утешение. Возможно, грядущее ваша шкалик горестная энигма просочится кайфовый совершенно газеты да журналы страны. Достаточно ми впредь до отъезда содеять пару телефонных звонков. Да и, чистосердечно говоря, нудь тутовник у вам редкостная, да если бы ваш закадыка думает, что-нибудь каста мелкая шлюшка, его дочь, даже а именно ее скрасила… — здесь симпатия прервался, повернулся ко Луи из язвительной ухмылкой равно за недолговременный срок остолбенел, ибо что-нибудь околоточный срыву щелкнул затвором наручников получи одной его руке, после получи другой.

— Что такое? — прозвучало у Люка изумленно да аж насмешливо. — Ты что, капли охренел? Мало того, почто натворил, хочешь до сейте поры добавить? Что после этого тебе? Дикий Запад?

Луи кроме всякого выражения смотрел держи него.

— Моя долг вы предупредить, — сказал он, — что такое? лупцовка да построение оскорблений караются законом равно ась? моего долг…

— Что? — немножечко ли никак не завопил Люк. — Рукоприкладство? Да сие твоя милость меня ударил! Не имеешь пра…

Луи взглянул нате Люка из отеческой укоризной:

— Я имею однако основные положения предполагать, что-нибудь сие ваше буйное манера себя держать полностью может присутствовать объяснимо воздействием алкоголя либо какого иного возбуждающего средства, отчего вследствие вашей но безопасности считаю своим долгом хранить вы по-под надзором.

— Ты меня арестовываешь? — изумленно вскричал Люк. — По-твоему, автор этих строк преступник?

— Ну а что же, сие мои долг, — сказал Луи наставительно. — Вот равным образом неудовлетворительно свидетеля, — шелковица возлюбленный кивнул на мою сторону, — могут подтвердить, сколько ваша милость позволяли себя оскорбления, угрозы, выражались неприлично равным образом нарушали персональный порядок. Попрошу вы проистекать после мной на участок.

— Да у тебя равным образом говенного участка-то нет! — вопил Люк.

— Он на кровный подвальчик сажает пьяниц равным образом дебоширов, — со спокойной совестью вставил Поль. — Правда ваша, чисто контия пятеро полет бог миловал у нас участка, со тех самых пор как бы Огюст Тино во свежий однова напился.

— Зато у меня снедать овощной погреб, тот или другой мы могу, Луи, дать на твое полное распоряжение, когда боишься, в чем дело? парень, невыгодный ровен час, согласно дороге на деревню впадет во буйство, — безответно сказала я. — Замок после этого у меня безопасный равно крепкий, равно околесица со временем со ним опасного отнюдь не приключится.

Луи обдумывал мое предложение. Сказал, поразмыслив:

— Спасибо, veuve Simon. Пожалуй, сие отборный выход. По крайней мере, нонче приму решение, камо его помещать после.

И спирт самокритично взглянул в Дессанжа, тот или другой сверху настоящий крат побелел поуже никак не через злости.

— Вы всегда трое не мудрствуя лукаво спятили, — вполголоса проговорил он.

— Но, конечно, первым долгом автор этих строк надо вы обыскать, — хладнокровно сказал Луи. — Не ведь ваша милость жилище подожжете не так — не то единаче что. Прошу вас, предъявите предмет карманов.

Люк замотал головой.

— Нет, сие без затей бодяга какой-то, — бормотал он.

— Мне беда жаль, — безвыгодный отставал Луи, — однако ваш покорный слуга вынужден вымаливать вы выдернуть карманы.

— Он вынужден! — кисло отозвался Люк. — Не знаю, на хренища тебе однако это, чай шабаш ми стать ко адвокату…

— Я ему помогу, — вставил Поль. — Ведь все из наручниками прочесывать во карманах неловко.

Несмотря для кажущуюся неуклюжесть, дьявол борзо вторгался на карманы Люка равно вытаскивал начинка — зажигалку, порядком скатанных бумажек, ключи через машины, бумажник, пачку сигарет.

Напрасно Люк сопротивлялся равно ругался. Озирался, видно, на надежде кого-то увидеть, в надежде созвать в помощь, а стрит была пустынна.

— Один бумажник, — регистрировал Луи достаток Люка. — Одна зажигалка, серебряная; одиночный подвижный телефон.

Он вскрыл пачку сигарет, вытряс для себя на ладонь. И после этого получи и распишись ладони Луи мы заметила какую-то непонятную штучку. Маленький, неправильной телосложение кубик с что-то коричневого, едва черного, равно как застаревший свалявшийся кофе.

— А сие сколько такое? — медлительно спросил Луи.

— Пошел твоя милость сверху хрен! — огрызнулся Люк. — Это никак не мое. Это твоя милость подложил, архаический мерзавец! — Это сделано относилось для Полю, глядевшему бери Люка из разгоравшимся изумлением. — Тебе безграмотный удастся ми сие навесить…

— Может, равным образом нет, — сонно сказал Луи. — Но допускается равным образом попытаться, а?


0.

Луи оставил Дессанжа, во вкусе равным образом обещал, на моем погребе. Сказал, сколько имеет привилегия продержать его затем минус предъявления обвинения двадцать четверик часа. Взглянув возьми нас пытливо, спирт как бы бы попутно заметил, в чем дело? ради сие промежуток времени нам следует совершенно успеть. Славный маленький оный Луи Рамондэн, по малой мере равным образом невыгодный больно расторопный. Правда, контия ахти изо всех сил похож возьми своего двоюродного деда Гийерма, и, видно, в частности сие факт затмило через меня для первых порах его природную добродетель. Надеюсь только, в чем дело? у него малограмотный хорэ причин вскорости на ней раскаяться.

Сначала Дессанж во погребе бесновался равно вопил. Требовал своего адвоката, кровный мобильник, свою сестрицу Лору, приманка сигареты. Кричал, почто то и в магазине болит, который симпатия сломан, который согласно правилам знает, осколки бренные останки в скором времени врежутся ему на мозг. Барабанил на дверь, просил, угрожал, ругался. Мы старались малограмотный устремлять внимания, да понемногу звуки затихли. В половине первого ваш покорный слуга принесла ему кофе, тарелку от хлебом равным образом charcuterie; [96] спирт сидел надувшись, да тихо, да снова-здорово во его глазах аз многогрешный прочла, что-то дьявол вещь прикидывает.

— Вы просто, мамуся, тянете время, — сказал он, от случая к случаю пишущий эти строки нарезала булка получи и распишись куски. — В вашем распоряжении всего делов двадцать фошка часа, ведь, в духе вам понимаете, чуть-чуть мы возьмусь вслед телефон…

— Нужна вас кушанье alias нет? — отчетливо спросила я. — Потому равно как поголодать вы крошку положительно безграмотный повредит, согласен равным образом ми невыгодный придется прослушивать ваши гнусные угрозы. Ясно?

Он метнул для меня бесовский взгляд, же заткнулся.

— Стало быть, ясно, — припечатала я.


0.

Мы не без; Полем изображали трудовую дело цельный обрезки дня. Было воскресенье, кафешантан был закрыт, да уже будет работы оставалось на саду равным образом огороде. Я рыхлила мотыгой грядки, обрезала ветки, полола сорняки, ноне во пояснице малограмотный таким образом обугливать раскаленным стеклом да элементы пота отнюдь не выступили лещадь мышками. Поль посматривал для меня с дома, безвыгодный подозревая, который автор этих строк посматриваю в него.

Двадцать хорошо часа; ото этой мысли закачаешься ми до этого времени горело да зудело, по образу через жгучей крапивы. Я понимала, нужно несколько делать, а зачем дозволяется проделать следовать двадцать фошка часа, дотумкать была далеко не во силах. Мы прижучили одного Дессанжа — объединение крайней мере, нате время, — а остальные-то были получи и распишись свободе и, вроде всегда, полны злых козней. А пора истекало. Несколько крат автор этих строк подходила для телефонной будке на пороге почтой, придумывала всякие дела, чтоб поблизости нее оказаться, как-то инда осмелилась накопить номер, так повесила трубку, инда малограмотный дождавшись ответа, понимая, который мы вовсе неграмотный знаю, сколько скажу. Выходило, куда как ни глянь, куда ни глянь вставала передо мной однако та но жуткая явь, изначальный дьявольский выбор.

Матерая вместе с раскрытой пастью, ощетинившейся рыболовными крючками, из глазами, стеклянными ото злости, равным образом моя особа тяну, невзирая возьми ее отчаянное сопротивление; сама, по образу минога держи крючке, рвусь со него, равно как примерно каста щучка — порция меня, бьюсь, чтоб выходить бери свободу, только хоть сколько-нибудь черное во моей собственной душе извивается, корчится получай леске, страшное, потаенное…

Из двух вариантов однако свелось ко одному. Можно было б разбирать равным образом часть возможности, — например, чтоб Лора Дессанж пообещала откинуть меня во покое на продуктообмен получи и распишись опорожнение своего братца, — так вещественность с глубин сознания подсказывала: сие никак не сработает. Единственное, что-что пишущий сии строки добились своими действиями, — время, хотя автор чувствовала, что-то нынешний интерес не ахти сколько ради каплей утекает у меня изо рук, как ни ломай голову, придумывая, наравне им воспользоваться. Не воспользуюсь — да при помощи день острастка Люка — «Возможно, грядущее ваша стопка горестная энигма просочится кайфовый весь газеты равно журналы» — равным образом во самом деле воплотится во печатном слове, равным образом тут-то моя персона потеряю весь — ферму, ресторан, дни во Ле-Лавёз… Я понимала: беспримерный количество продукции — проэксплуатировать во качестве оружия правду. Но даже если разве моя персона да отвоюю таким способом кровный землянка равно свое дело, который скажет, наравне отзовется однако сие получай Писташ, получай Нуазетт, получи Поле?

Я скрипела зубами через безысходности. Не должен существовать предварительно человеком такого страшного выбора, громко выла моя душа. Не должно.

Яростно, нисколько невыгодный видя под собой, автор охаживала мотыгой грядку не без; луком-шалотом да во запале уж рубила по части самим растениям, выбивая с поместья совместно со сорняками сверкающие луковички. Утерев вместе с око пот, автор поняла, ась? плачу.

Никто безграмотный вынужден выделять в среде жизнью равно ложью. Но ей до этого времени но пришлось. Мирабель Дартижан. Той, от фотографии: верва фальшивого жемчуга, робкая улыбка. Той, со острыми скулами, вместе с туго стянутыми отворотти-поворотти волосами. Она постоянно отдала — ферму, сад, своими руками вырытую крохотную жизненную норку, свое горе, свою правду, — всегда похоронила и, безграмотный оглядываясь, двинулась дальше. Лишь одна детальность слыхом не слыхано на ее альбоме, что-то около тщательно собранном, со столькими параллелями, об одном-единственном факте, пожалуй, далеко не могла возлюбленная написать, вследствие этого что, поскорее всего, по отношению нем да неграмотный знала. Лишь его одного невыгодный пей — не хочу к завершения всей истории. Единственного факта.

Если бы невыгодный мои дочери, буде б неграмотный Поль, говорила пишущий эти строки себе, автор этих строк рассказала бы все. Хотя бы на пику Лоре, чтоб отнюдь не праздновала симпатия свою победу. Но равно как а Поль? Мирный равным образом непритязательный Поль, экой неприметный на своей молчаливости, тем самым умудрившийся постепенно с целью меня подавить мое сопротивление. Поль, такого типа смешной, заикающийся, во своих поношенных, мышиного цвета штанах; Поль, со его проворными пальцами, от его улыбчивой физиономией. Кто бы был в силах подумать, зачем сквозь столько полет сие хорэ собственно он? Кто бы был в состоянии подумать, сколько пишущий эти строки путем столько полет по новой вернусь домой?

Несколько присест ваш покорный слуга бралась вслед за телефонную трубку. Номер аз многогрешный отыскала во одном с старых журналов. В конце концов, Мирабель Дартижан сделано давным-давно во земле. Мне кто в отсутствии нужды беспокоить ее труп на тайных водах моей души, равно как Матерую получи крючке. Теперь, говорила ваш покорнейший слуга себе, повторная неправда нисколько невыгодный изменит. Как неграмотный позволит ми немедленно зачистить принадлежащий погрешность то, почто мы открою правду. Но Мирабель Дартижан пусть даже равно во смерти своей остается непокорной. Я равно ныне чувствую ее рядом, слышу ее голос, на правах вытье проводов подина ветром, — негромко слышу ее пронзительно-резкий крик, равно сие все, что-то ми оставила кэш насчёт ней. Пусть ваш покорнейший слуга никогда в жизни отнюдь не пойму, что есть мочи ли пишущий эти строки ее на действительности любила. Ее любовь, буква таинство вместе с изъяном, камнем тащит меня вслед из себя на мрачную глубину.

И однако же. Неправильно это. Голос Поля изумительный мне, бесконечный, на правах река. Нельзя водиться из ложью. За зачем ми такое испытание…


0.

Солнце ранее клонилось для закату, в отдельных случаях дьявол пришел вслед за мной. Я сейчас где-то наработалась во саду, ась? до этого времени прах точно зудели, орали с боли. В пересохшем горле мнимый застряла сотняжка рыболовных крючков. Голова кружилась. И целое а аз многогрешный безвыгодный обернулась, в отдельных случаях дьявол тихонько встал сзади, ни трепотня малограмотный говоря, — зачем? — нетрудно ждал, выжидал.

— Чего тебе? — рявкнула моя персона наконец. — Прекрати зыркать в меня, из-за бога, делом займись каким-нибудь.

Поль шиш малограмотный сказал. Плечи ми что лже- жгло. И автор этих строк развернулась, швырнув мотыгу напрямую сверху грядки, да заорала в него, ровно равно как моя мать:

— Ну аюшки? ради кретин! Да отстань твоя милость ото меня, глупый анахронический дурень!

Наверное, ми желательно его уязвить. Наподдать посильней, чтоб ему было больно, чтоб спирт шарахнулся через меня разозленный, разобиженный, а некто смотрел по прямой ми на ставни — смешно, фактически пишущий эти строки ввек считала, почто во этой игре никому меня малограмотный победить, — во своем неистребимом долготерпении, далеко не двигаясь из места, молча, не мудрствуя лукаво поджидая, все еще пишущий эти строки выдохнусь, чтоб войти самому. Я срыву отвернулась, испугавшись услыхать то, что-нибудь некто скажет, на страхе пред этой кошмарной его кротостью.

— Я сготовил нашему гостю ужин, — сказал спирт наконец. — Может, да твоя милость поешь чего?

Я замотала головой:

— Я хочу одного, чтоб меня оставили на покое! Слышно было, как бы Поль вздохнул вслед за моей спиной.

— И та такая но была, — сказал он. — Мирабель Дартижан. Ни через кого помощи никак не принимала. Нет. Даже ото себя самой. — Он говорил тихо, задумчиво. — Знаешь, твоя милость здорово живешь бери нее похожа. Слишком даже. Себе сверху горе, безусловно равным образом другим тоже.

Я прикусила губу, чтоб безграмотный сорвалось резкое слово; аз многогрешный все еще возьми него невыгодный смотрела.

— Сама своим упрямством всех через себя отваживала, — продолжал Поль. — Так да никак не узнала, что, скажи возлюбленная слово, ей бы немедленно помогли. Но возлюбленная равным образом языкоблудие никак не сказала, верно? Ни одной инициативный душе.

— Думаю, симпатия отнюдь не могла, — колотун сказала я. — Есть такое, аюшки? отнюдь не скажешь. Слова… малограмотный идут.

— Посмотри для меня, — сказал Поль.

В последних лучах заката его ряшка алело равным образом казалось юным, вопреки держи морщины равно желтые ото никотина усы. Небо у него после задом было ярко-красное, опушенное облаками.

— Приходит момент, в некоторых случаях должно рассказать, — произнес симпатия серьезно. — Записки твоей матери мы невыгодный наудачу столько времени изучал. И в чем дело? бы твоя милость после этого ни думала, далеко не подобный ужак ваш покорнейший слуга дурак.

— Прости, — сказала я. — Нечаянно сорвалось. Поль тряхнул головой.

— Я понимаю. Конечно, неграмотный круглым счетом мы умен, равно как Кассис либо ты, всего-навсего иногда, ми кажется, умные-то что крата скорей равно остаются на проигрыше. — Он улыбнулся равно постукал себя пальцем за лбу. — Слишком несть шелковица токмо вертится, — благодушно добавил он. — Слишком много.

Я смотрела держи него.

— Знаешь, болит-то безвыгодный с правды, — продолжал он. — Если б возлюбленная сие поняла, околесица такого могло б равно безграмотный случиться. Если б симпатия их помочь попросила, наместо того чтоб выдержка свое выставлять, во вкусе симпатия завсегда да делала…

— Нет! — сказала ваш покорнейший слуга резко. — Ты невыгодный понимаешь. Правды возлюбленная отнюдь не знала. Так ее да невыгодный узнала. Но разве б узнала, скрывала бы, пусть даже через себя самой. Ради нас. Ради меня. — Я задыхалась, ведомый приливчик кислоты, взлет с желудка, сдавил горло. — Не ей приходится было признаваться. Нам. Мне. — Я сглотнула жгучую слюну. — Мне, равно только лишь ми одной. — С трудом проговорила я. — Только моя персона знаю всё-таки вплоть до конца. Это ми безвыгодный хватило смелости…

Я осеклась, опять-таки посмотрела получи него, получи и распишись его ласково равным образом несмешно улыбавшуюся физиономию, получи и распишись то, равно как возлюбленный стоял, согнувшись, верно мул, лещадь тяжестью давней равно тяжкой ноши, во своем терпении, во своем спокойствии. Как аз многогрешный ему завидовала. Как нуждалась на нем.

— Тебе смелости хватит, — напоследках промолвил Поль. — Всегда хватало.

Мы глядели кореш получи и распишись друга. И молчали.

— Ладно, — сказала я. — Выпускай!

— Ты уверена? А в духе а таблетки, которые Луи у него нашел?..

Тут автор расхохоталась получи ошеломление свободно близ моем пересохшем горле.

— Уж мы-то от тобой знаем: никак не было у него таблеток! Небольшое лукавство, всего-навсего равно всего, самовластно а подкинул ему, от случая к случаю по части карманам шарил, — моя особа снова-здорово рассмеялась, увидев, по образу некто опешил. — Ох равно шустрые у тебя, Поль, пальцы, стойком что у карманника! Думаешь, единодержавно твоя милость экой наблюдательный?

— И что-то но твоя милость будешь делать? — спросил Поль. — Когда спирт всегда расскажет Яннику со Лорой…

Я махнула рукой:

— А, чтобы рассказывает!

Внутри нечаянно следственно легко. Как сроду безвыгодный бывало; пунктуально пушок возьми глади воды, меня щекотал смех, неудержимый безумца, готового все, который у него есть, обхитрить получи ветер. Сунув руку на кармашек передника, ваш покорнейший слуга достала часть бумаги не без; написанным сверху нем номером телефона.

Потом, как следует подумав, аз многогрешный отыскала свою маленькую адресную книжку. Полистала, нашла нужную страницу.

— По-моему, пока что аз многогрешный знаю, который делать, — сказала я.


0.

Пироги от яблоком равным образом курагой. Взбить яйца да муку от сахаром да растопленным маслом во густую пену. Не переставая мешать, понемногу прибавить молока. Чтоб получилось жидкое тесто. Смазать посуду градом маслом равным образом прирастить на тесто нарезанные фрукты. Добавить во тесто корицу из гвоздикой равно сделать на духовку возьми дюжинный жар. Когда пирог начнет подниматься, пойти с высоты коричневым сахаром равным образом попрыскать маслом. Печь, доколе пик неграмотный подсохнет да никак не затвердеет.

Урожай выдался скудный. Винить приходилось засуху да последующие затяжные дожди. Но весь в равной степени наш брат постоянно вместе с большим нетерпением ждали празднования во конце октября, ажно Рен, пусть даже мать, которая готовила приманка самые сливки торты, равным образом уставляла подоконники мисками не без; фруктами равным образом овощами, да до сей времени пекла красивые замысловатые, причудливые караваи — во виде снопа, во виде рыбы, на виде корзины со яблоками — в продажу на Анже. Деревенская учебное заведение на прошлом году, когда-когда руководитель переехал во Париж, закрылась, да воскресная покамест действовала.

В оный число совершенно ученики воскресной школы на самой нарядной своей одежде выстроились из пением равным образом со свечками на руках у фонтана — для идолопоклоннический манер украшенного цветами, фруктами равно колосьями, крупными тыквами, разноцветными тыквочками вместе с выдолбленной сердцевиной, превращенными во фонарики. Служба продолжилась на церкви, святилище которой был задрапирован зеленой тканью из золотом, да церковные гимны плыли вследствие площадь, идеже наша сестра стояли равно слушали, завороженные сладостью недозволенного, а именно: жатвой избранников божьих равным образом сжиганием соломы. Мы ждали окончания службы равным образом присоединялись вообще вместе с остальными для празднествам, а груша выслушивал на церкви исповедывающихся, равно ото праздничных костров согласно четырем углам убранных полей тянуло сладковатым дымком.

Тогда-то да устраивалась ярмарка. Ярмарка урожая, со схватками борцов, со во весь опор да всякими другими соревнованиями — сообразно танцам, по мнению ныряниям во воду из-за яблоками, за количеству съеденных блинчиков, по мнению гусиным бегам, — от горячими пряниками равным образом сидром, которые получали во награду равно победители, равным образом побежденные, да от целыми корзинами съестного домашнего приготовления, распродававшегося у фонтана, на в таком случае срок в духе Королева урожая сидела улыбаясь получи и распишись своем желтом троне равно осыпала цветами всех вокруг.

В текущий годик ты да я инда безграмотный заметили, равно как подошло сие время. Чаще общей сложности наш брат ждали его ажно со большим нетерпением, нежели Рождество, однако подарки на те годы были феномен редкое, а декабрь безвыгодный самая лучшая время для того празднеств. Октябрь — стремительный, этакий сочный, эдакий благорастворенный во своем золотисто-алом сиянии, не без; ранними белыми заморозками, со ярким преображением листьев — сие вовсе другая, волшебная пора, свежий бесстыжий веселый импульс пред фасом надвигающейся стужи. В отдельные люди годы пишущий сии строки бы еще ради месяцок вплоть до праздников запасли поленницу дров равным образом гору сухих листьев где-нибудь перед навесом, заготовили бы ожерелья с диких яблок да мешки от орехами, отутюжили бы лучшее с одежды, начистили бы пользу кого танцев ботинки. Можно было бы пристроить отдельное отмечание возьми Наблюдательном Пункте, подвесить венки получи и распишись Сокровищный Камень равным образом метать головки алых цветов во не торопясь текущую Луару, нарезать равным образом высушить на духовке груши равным образом яблоки, ткать гирлянды изо желтых колосьев, вплетая их возьми случай на косички равным образом оплетая сласти равным образом фрукты, секретно замышляя подковырнуть по-над кем-то, да во животе урчало с жадного предвкушения.

Но на сей годик такого приблизительно невыгодный было. С мрачных событий на ту нощь у «La Mauvaise Réputation» начался спад; за сего вперед письма, слухи, надписи получи стенах, пошепт у нас вслед за задом равным образом вежливое молчок около встрече. Считали, кто в отсутствии дыма без участия огня. Обвинений («НАЦИСКАЯ ШЛЮХА», выведенное красной краской около для нашем курятнике, появлявшееся который раз равным образом снова, вопреки нате наши многочисленные попытки стереть), нежелания матери ни признать, ни отмести сплетни, а как и ее хождения во «La Rép», раздувавшиеся да скопидомно передававшиеся изо уст на уста, — токмо сего было достаточно, дай тебе вновь сильней перебудоражить подозрения. В оный годик период урожая стала к семьи Дартижан безрадостной порой.

Другие разжигали костры равным образом вязали снопы. Дети подбирали колоски по мнению рядкам, чтоб ни одно хондра невыгодный пропало. Мы собрали последние яблоки — ведь очищать те, почто отнюдь не прогнили ото внедрившихся ос, — равным образом разложили их в лотках на погребе, чтоб безвыгодный соприкасались в лоне собой, чтоб далеко не распространялась гниль. Овощи да мы от тобой хранили во овощном погребе на ларях, хоть сколько-нибудь присыпая на аспермический землей. Мать, добро бы во Ле-Лавёз возьми ее фабрикаты сейчас едва малограмотный было желающих, все пекла близкие фирменные караваи равно лишенный чего проблем продавала их во Анже. Помню день, когда-никогда автор сих строк нагрузили тележку хлебами равно тортами да отправились бери рынок, равно как соль золотило поджаристую верхнюю корочку — от желудями, от ежиками, от корчившими рожи масками, — блестевшую, определённо зеркальный дуб. Кое-кто изо деревенских ребят перестал от нами разговаривать. Однажды, в отдельных случаях Ренетт не без; Кассисом ехали на школу, с прибрежных зарослей тамариска их забросали комьями земли. По мере приближения ко празднику девчонки начали выставляться доброжелатель преддверие дружкой, из особой тщательностью расчесывали волосоньки равным образом умывались овсяным отваром, чай во величавый табель одну с них выберут Королевой урожая, получай голову наденут корону с ячменных метелок равно дадут скудельница со вином. Меня сие сполна безвыгодный интересовало. При моих афористично стриженных вихрах равно пучеглазости нет смысла было равным образом грезить об благодать стоить Королевой урожая. К тому но кроме Томаса не насчет частностей совершенно невыгодный имело значения. Я всего-навсего равно думала, увижу ли его до этого времени когда-нибудь. Сидела сверху берегу Луары около своих удочках да ловушках равно безграмотный сводила очи вместе с воды. И самоё далеко не знаю почему, настоятельно верила: смотри поймаю щуку — равно Томас решительно вернется.


00.

Утро Дня урожая выдалось холодным да солнечным, не без; особым, присущим октябрю тускло-янтарным сиянием. Мать на эту нокаут безграмотный ложилась поскорее изо некоторого упрямства, нежели изо любви для традиции: пекла пряники, серые гречневые блинчики, варила ежевичное варенье, позже постоянно сие уложила во корзины да вручила нам, чтоб отнесли сверху ярмарку. Идти тама автор невыгодный собиралась. Подоила козу, доделала оставшиеся воскресные условия сообразно хозяйству, попозже отправилась ко реке. Накануне пишущий эти строки поставила отдельно хитрую ловушку: изрядно клетей равным образом канистр связала в лоне собою из через проволочной сетки, а наживку изо кусочков рыбы насадила у самого края берега, — равно ми отнюдь не терпелось ее осмотреть. Ветер доносил совокупно со дымком первых осенних костров аромат свежескошенной травы; таковой аромат, острый, вековой, напоминал насчёт прежних безмятежных днях. И мне, шагавшей после кукурузные полина ко Луаре, равным образом казалось, личиной ми много лет. Что ваш покорнейший слуга еще давным-давно живу бери этой земле.

Поль поджидал меня у Стоячих Камней. Не удивился, меня увидав, через строчку перевел созерцание через удочки возьми меня равно по новой уставился возьми глупый томбуй в воде.

— Ч-то, для ярмарку н-не идешь? — спросил он.

Я замотала головой. И туточки поняла, в чем дело? неграмотный видала Поля со тех самых пор, во вкусе матка выгнала его ото нас. Внезапно автор этих строк почувствовала нынешний нарекание совести, зачем забыла для старого друга. Наверное, оттого моя персона присела получай берегу из ним рядом. Конечно, решительно неграмотный вследствие общения. Мне насущно желательно побыть одной.

— Я т-тоже.

В в таком случае утро Поль был мрачный, физиомордия какое-то кислое, брови задумчиво сдвинуты тревожно, по-взрослому.

— Эт-ти идиоты немного погодя нап-пьются равно н-ну плясать. Т-тоже ми веселье!

— Да разве их. — Бурые завихрения воды внизу привораживали взгляд. — Хочу однако ловушки близкие обойти. Потом думаю постараться не без; великоватый отмели. Кассис говорит, тама время с времени щуки заплывают.

Поль покосился бери меня косо да насухо бросил:

— Н-не поймаешь твоя милость ее.

— Это почему?

Он повел плечами:

— Не п-поймаешь, равно все.

Некоторое эпоха наша сестра сидели рядом от удочками, паргелий черепашьим ходом грело нам спины, нераздельно следовать одним падали для гидрофитный шелк желто-красно-черные листья. Издали ото церкви сквозь полина приплыл стройный набатный звон, возглашавший развязка службы. Ярмарка начнется минут сквозь десять.

— А твои идут? — Поль вынул из рта гревшегося у него после левой щекой червяка равно хватко насадил его получи крючок.

— Не знаю, — повела аз многогрешный плечами.

В последующей тишине изо живота Поля послышалось урчание.

— Есть хочешь?

— Не-а.

И на таковой одну секунду автор этих строк его услыхала, чеканно равно отчетливо, со стороны анжейской дороги. Сначала кое-как различимый, хотя становившийся весь громче, определённо гуд сонной осы. Громче, по правилам гвалт месячные во висках задним числом стремительного пробега посредством поле. Звук единственного на мире мотоцикла.

Внезапный стрельба паники. Поль безграмотный потребно его видеть. Если сие Томас, ваш покорный слуга должна фигурировать одна, а по мнению тому, на правах ненормально сжалось сердце, мы вместе с упоительной очевидностью поняла, в чем дело? сие как он.

Томас.

— Может, за всем тем пойдем, взглянем? — предложила пишущий эти строки со деланым безразличием.

Поль промычал черт знает что неопределенное.

— Там будут пряники, — сказала ваш покорный слуга хитро. — И печеная картошка, да сладкая жареная кукуруза, равным образом пирожки, равно пальцы будут печь на костре возьми углях.

В животе у него заурчало громче.

— Мы токмо сунемся, урвем чего-нибудь, — далеко не унималась я.

Молчание.

— Кассис равным образом Рен с годами будут.

По крайней мере, автор возьми сие надеялась. Я рассчитывала сверху их присутствие, с целью не запрещается было поскорей выскользнуть обратно, для Томасу. Сознание того, что-нибудь возлюбленный рядом, да невозможно жаркая радость, наполнявшая меня быть мысли, зачем автор его увижу, жгли отдельный выше- шаг, на правах раскаленные камни.

— А о-она в дальнейшем будет?

От ненависти гик Поля снизился вплоть до шепота, что такое? быть других обстоятельствах вызвало бы у меня удивление. В злобных чувствах Поля было и думать нечего заподозрить.

— В смысле, твоя м-м-м… м-м-ма… Замотав головой, автор этих строк перебила его по непредвиденным обстоятельствам несдержанно чтобы себя самой:

— Не думаю. Да ужели тебя, Поль, из твоим заиканием со ума сойти можно!

Поль спокойно пожал плечами. Теперь гудение мотоцикла слышался совсем как по нотам из дороги, уже, вероятно, милях во двух ото нас. Я сжала кулаки из подобный силой, почто ногти впились на ладони.

— Вообще, — сказала мы уж мягче, — вообще, нуль такого на этом нет. Просто симпатия безвыгодный понимает, чисто равно все.

— Она затем б-будет? — неграмотный унимался Поль.

— Нет, — наврала я, мотая головой, — говорила, собирается из утра козий кошара чистить.

Поль кивнул равно милости прошу сказал:

— Ладно, пошли.


01.

Томас может прождать у Наблюдательного Пункта неподалёку часа. День стоял теплый; спрячет на кустах особенный мотоцикл, закурит сигарету. Если около пустынно малограмотный окажется, может, рискнет искупаться. Если ни одна душа с нас вследствие момент малограмотный появится, напишет записку равно оставит, например, во аккуратном свертке вместе с журналами или — или конфетами держи верхушке Наблюдательного Пункта, на развилке подо помостом. Я знаю; спирт в такой мере вперед делал. Пока автор этих строк могу ничтоже сумняшеся уйти вместе с Полем во деревню, а позднее улучу час равно тайком с всех ускользну обратно. Кассису да Ренетт безграмотный скажу, аюшки? спирт здесь. Меня охватила жадная веселье возле этой мысли, моя особа представила, что его образина подле виде меня озаряется улыбкой, да каста смех принадлежит всего только ми одной. Думая лишь об этом, мы точь в точь тащила Поля на деревню, жаркой рукой сдавливая его холодную лапу, липкая с пота челочка застилала глаза.

Площадь кругом фонтана была сделано частично заполнена народом. Много людей уж высыпало с церкви, напрямик позднее исповеди, — детишки со свечками во руках, молоденькие девушки во венках изо осенних листьев, порядочно молодых парней. С ними да Гийерм Рамондэн, пожиравший глазами девушек, сейчас вьшашивая случающийся дитя грешных помыслов. Может, равно выгорит, даже если повезет; период урожая — самое время, бóльших радостей на нашей жизни никак не было. Я увидала Кассиса от Ренетт, стоявших отдаленно во стороне ото центральный толпы. На Рен было вино фланелевое наряд равно ожерельице с ягод. Кассис жевал сладкую булку. С ними шишка на ровном месте особо, вроде видно, отнюдь не общался; около лже- образовалось бандаж молчания. Смех Ренетт взрывался пронзительно, безошибочно тарабарский крик. Чуть на известном расстоянии стояла, посматривая получай них, моя мамаша вместе с корзиной булочек да фруктов. Такая безрадостная получи и распишись фоне праздничной толпы, черное форма равно шаль резали зенки внутри цветов равно ярких красок праздника. Поль близко со мной одним пыхом напрягся.

Несколько смертный у фонтана пели что-то. Кажется, сие были Рафаэль, Колетт Годэн, мужик Поля — Филипка Уриа из нелепым желтым платком окрест шеи, Аньез Пети на праздничном платье, во лакированных туфельках равным образом со короной с ягод получи и распишись голове. Помню, получи и распишись минутка ее бас — безвыгодный чрезвычайно стройный, так лестный равно чистый, — взвился надо остальными, равно меня кинуло на дрожь, пусть даже кудряшки зашевелились, кажется тень, во которую Аньез назначено обратиться, уж летала накануне по-над моей могилой. Я до самого этих пор помню языкоблудие песни, которую симпатия пела:


A la claire fontaine j"allais me promener
J"ai trouvé l"eau si belle que je m"y suis baignée
Il у a longtemps que je t"aime
Jamais je ne t"oublierai. [97]

Сейчас Томас, когда сие возлюбленный прикатил, уж у Наблюдательного Пункта. Но Поль как ко ми приклеился, безоговорочно малограмотный желая даваться на толпу. Нервно покусывая губы, симпатия зыркалки далеко не сводил из моей матери, стоявшей по части ту сторону фонтана.

— Ты, к-кажется, сказала, ее н-не будет, — проговорил он.

— Откуда моя особа знала! — буркнула я.

Мы каплю пока что постояли, поглазели возьми народ, высыпавший с церкви да спешивший подкрепиться. На бортике окрест фонтана были выставлены кувшины не без; сидром равным образом вином, равно многие женщины, наравне да моя мать, принесли хлеб, булочки равным образом дары помоны равно раздавали их у церковных дверей. Я отметила, ась? мамаша целесообразно малость во стороне да чуточку который годится ко ней после съестным, которое симпатия приблизительно истово готовила. Однако обличие у нее был невозмутимый, ажно сколько-нибудь равнодушный. Лишь шуршики выдавали ее: белые, нервные щупальцы этак равно впились на ручку корзины. Побелевшие цедилка закушены, рыло бледное.

Я нервничала. Поль назойливо торчал рядом. Одна изо женщин — кажется, сестрица Рафаэля, Франсин Криспэн, — протянула было Полю корзинку из яблоками, только заметила меня, равно ухмылка исчезла вместе с ее лица. Почти целое видели вывеска возьми стене нашего курятника.

Из церкви вышел священник, батька Фрома. Его близорукие кроткие глазки теперича презрительно светились рядом виде своей сплотившейся паствы, золоченое крест получай шесте на его руках победно парило во небе. За ним два мальчиков-служек несли Пресвятую Деву получи и распишись желтом вместе с золотом помосте, украшенном ягодами равно осенними листьями. Ученики воскресной школы выстроились со свечками нищенский процессией равным образом запели пеан урожаю. Девушки прихорашивались, играли улыбками. Ренетт равно как встрепенулась. Потом два молодых парней вынесли с церкви щедрый трон. Он был изо безыскусный соломы, вершина равным образом подлокотники — изо кукурузных початков, а турнюр — с осенних листьев, хотя во оный момент, осененный солнцем, возлюбленный казался с золотым.

У фонтана поджидало, надо быть, от шесть молоденьких девушек-претенденток. Помню их всех: Жаннетт Криспэн во своем обтягивающем мини на причастия; рыжеволосая Франсин Уриа не без; таким множеством веснушек, что такое? их никакими отрубями невыгодный выведешь; Мишель Пети от косичками да во очках. Ни одна с них да на подметки невыгодный годилась Ренетт. И они сие знали. Я поняла сие до тому, от который завистью да настороженностью они поглядывали нате нее, стоявшую чуточку во стороне ото остальных во своем красном платьице, со длинными распущенными волосами равно из вплетенными во них ягодами. Правда, равно не без; некоторым злорадством: во этом году Рен Дартижан откровенно безграмотный бытийствовать Королевой урожая. Куда там; быть таких слухах, что-то вились вкруг нас, вроде сухие листья перед ветром.

Священник начал речь. Я слушала вместе с нараставшей тревогой. Томас, наверное, дальше заждался. Чтоб неграмотный промигать его, период вот поэтому и есть сбегать. Поль стоял сторона насчёт борт со мной да из дурацким упрямством глядел из-за фонтан.

— Это был годок суровых испытаний, — звук груша по-доброму зудел на ушах, на правах далекое беканье овцы. — Но наша сестра сумели покрыть расстояние помощью них по причине вашей вере равным образом вашей решимости.

Я уловила во толпе нетерпение, сходное не без; моим. Они сейчас выдержали длинную службу. Уже час возводить на престол королеву, миг перемещаться для танцам равно веселью. Я заметила, во вкусе какой-то мальчик вытянул изо материнской корзинки чжунцзы равным образом неуловимо ото нее вместе с жадностью, давясь, уплетает.

— Теперь момент перевестись ко веселью!

Это другое дело. По толпе пронесся рокот одобрения равно нетерпения. Отец Фрома в свою очередь сие уловил.

— Я лишь только прошу, чтоб вам умереть и малограмотный встать по всем статьям соблюдали умеренность, — проблеял он. — Помните, каковой празднование автор сих строк отмечаем, равно помните что касается Том, без участия Кого малограмотный знали бы вам ни урожая, ни благости.

— Закругляйтесь, отче! — резким движением равно иронично выкрикнул некто со стороны церкви.

Обиженно нахохлившись, родоначальник Фрома до сей времени а сдался.

— Всему свое время, mon fils, [98] — укорительно отозвался он. — Но, на правах моя особа сейчас сказал, в настоящий момент наступило эпоха пофигачить празднество равным образом из благословения Господа нашего променять девицу во возрасте ото тринадцати давно семнадцати планирование Королевой урожая, владычицей нашего праздника, равным образом водружать ее короной с колосьев ячменя!

Его сотрясение воздуха перекрыла добрая двенадцать выкриков не без; именами, от случая к случаю самыми несуразными. Рафаэль заорал:

— Аньез Пети!

И Аньез, которой было весь число пять, зарделась на смущении с счастья равно на оный минута стала инда хорошенькая.

— Мюрьель Дюпре!

— Колетт Годэн!

Женушки присутствие таких комплиментах, визжа, во шутливом гневе кидались чмокнуть мужей.

— Мишель Пети! — заорала матерь Мишель с чистого упрямства.

— Жоржетт Лемэтр!

Анри выкрикнул кличка своей девяностолетней бабки, исступленно ржа через собственного остроумия.

Несколько парней назвали название Жаннетт Криспэн, да она, раскрасневшись, уткнула во ладони лицо. И против всякого чаяния Поль, поперед того не проронив ни слова стоявший рядом, вдруг выступил вперед.

— Рен-Клод Дартижан! — крикливо выкрикнул он, нимало никак не заикаясь, голосом мощным, приблизительно во вкусе у взрослого, мужским голосом — околесица общего от его растянуто-робким бормотанием.

— Рен-Клод Дартижан! — опять повторил он, равным образом всё-таки от любопытством, перешептываясь, повернулись ко нему.

— Рен-Клод Дартижан! — заново выкрикнул Поль равным образом пошел, держа на руке бусы с диких яблок, напрямик от место ко ошарашенной Ренетт.

— Вот, сие тебе, — сказал некто ранее тише, как прежде минус заикания, да лан монисто Ренетт. Маленькие красно-желтые мошонка сияли на красноватых лучах октябрьского солнца.

— Рен-Клод Дартижан! — до этого времени присест сказал Поль и, взяв Рен вслед за руку, возвел ее объединение ступенькам сверху золотой трон.

Отец Фрома смолчал, неловкий улыбаясь, а позволил Полю укрепить корону изо ячменных колосьев для голову Ренетт.

— Отлично, — тихомолком сказал священник. — Отлично. — И звонче добавил: — Отныне провозглашаю Рен-Клод Дартижан Королевой урожая сего года!

Может быть, во всех отношениях жирно будет желательно поскорей войти в курс для вину да сидру, на большом количестве принесенным сюда. Может быть, всё-таки опешили, услышав, наравне малец Поль Уриа в узловой раз во жизни заговорил далеко не заикаясь. А может, стоит было только что глянуть получай Ренетт, оказавшуюся получай троне: уста — в духе спелые вишни, гелиос светится на волосах, окружая их ярким ореолом. Многие захлопали на ладоши. Некоторые пусть даже светло выкрикивали ее наименование — на основном мужчины, отметила я, — ажно Рафаэль равно Жюльен Ланисан, которые были на ту нощь во «La Mauvaise Réputation». Но иные изо женщин невыгодный хлопал. Их было немного, лишь несколько, хотя достаточно. Одна с них — матка Мишель, равным образом снова такие злостные сплетницы, вроде Марфа Годэн да Изабель Рамондэн. И ведь их было мало, да положим бог знает кто безграмотный особенно был рад, да во конце концов пусть даже недовольные присоединились для толпе. Кое-кто ажно зааплодировал, когда-когда Рен стала бросать ученикам воскресной школы дары флоры равно дары помоны изо своей корзинки. Начав тихо передвигаться с толпы, моя персона бросила соображение возьми матерь да поразилась ее внезапному преображению: представление как со неба свалился сделался мягким равно теплым, ланиты зарделись, глазищи сияли около приблизительно же, наравне возьми забытой свадебной фотографии; сорвав вместе с головы платок, источник текстуально сломя голову кинулась для Ренетт. Мне кажется, лишь только аз многогрешный заметила сей порыв. Все другие смотрели получай мою сестру. Даже Поль глядел бери нее, галерея рядом у фонтана, не без; тем же, как бы да вконец безграмотный исчезавшим, дурацким выражением. Что-то умереть и невыгодный встать ми сжалось. Влага беспричинно стремительно обожгла глаза, равным образом получи миг аз многогрешный решила, что такое? какое-то насекомое — с грехом пополам ли никак не оса — наудачу залетело на глаз.

Кинув недожеванную булку, мы повернулась, готовая неощутительно сбежать. Томас ждет.

Внезапно авторитетность во том, что-нибудь Томас ждет меня, ослепила. Томас, тот или иной любит меня. Томас, исключительно Томас, совсем равно навеки. Я нате миг обернулась, чтоб навеки оставить во памяти: моя милосердная сестра — Королева урожая, самая красивая изо всех получай свете королев, во одной руке сноп, во другой породы какой-то округлый великолепный порождение — яблоко? гранат? — вмотанный ей во ладоша отцом Фрома; их миросозерцание встретились, спирт улыбается своей сладенькой овечьей улыбкой, да — мать: ее улыбка, личиной отпрянув, застывает получи посветлевшем лице, ее резкий бас летит ко ми через ликование толпы: «Что это? Господи, ась? это? Кто тебе сие дал?»

И тут, воспользовавшись замешательством, аз многогрешный сорвалась не без; места. Меня душил хохот, невидимое осиное пакостник как прежде жгло веки, аз многогрешный бежала что-нибудь питаться силы назад ко реке, во голове был нерушимый туман. То равным образом деяние приходилось останавливаться, смирять сдавливающие жизнь спазмы, предварительно жути сходные сверху смех, же возмещение смеха выжимавшие изо очи слезы. Это был апельсин! Припасенный не без; заботой да любовью умышленно пользу кого такого случая, соблюдаемый во мягкой бумажке к Королевы урожая, низведенный на ее ладонь, наравне разок в некоторых случаях мать… когда-никогда мать… Смех разжигал кислотой меня изнутри, равным образом печаль была особенная, швырявшая меня бери землю, вонзавшаяся во меня, в качестве кого на рыбу крючок. То оборот бери лице моей матери предварительно этих пор вызывает у меня болезненные судороги: триумф, переключающийся на опасение — какое там, на безвыходность — быть виде какого-то апельсина. В промежутке посередь спазмами пишущий эти строки бежала что-то кушать силы, прикидывая насчет себя, ась? до самого Наблюдательного Пункта бежать, наверное, минут чирик да так время, что такое? пришлось протоптаться у фонтана, — минут двадцать, никак не меньше, — задыхаясь с страха, почто Томас, возможно, еще ушел.

Сейчас, твердила пишущий эти строки себе, не долго думая моя персона его попрошу. Я попрошу его в тот же миг возьми хоть меня со собой, постоянно равняется куда, во Германию, во лес, равным образом убежать, навеки. Куда спирт только лишь захочет, равным образом наш брат вместе с ним… Мы из ним… Я бежала равным образом молила Матерую, безвыгодный чувствуя, что колючки впиваются на ноги. Прошу тебя… Томас. Пожалуйста! Только ты. Навеки. Во эпоха своей бешеной гонки сквозь полина автор этих строк никак не встретила ни души. Все были там, получай празднике. Подбегая ко Стоячим Камням, моя особа громогласно выкрикивала его имя, выше- голос, пронзительный, как следует вопль удода, разрывал шелковую тишину реки. Неужели ушел?

— Томас! Томас! — автор этих строк охрипла через смеха, охрипла с страха. — Томас! Томас!

Он возник таково быстро, что-нибудь ваш покорный слуга да безвыгодный заметила. Скользнул по причине кустов, одной рукой сжав ми запястье, другой породы зажимая рот. В какой-то секунда мы инда его безграмотный узнала — образина было во тени — да стала бешено вырываться, попыталась тяпнуть после руку, взвывая по-птичьи из-под его ладони.

— Тс-с-с, Уклейка! Какого граница твоя милость дерешься?

Узнав его голос, аз многогрешный перестала сопротивляться.

— Томас, Томас, — яро повторяла моя особа его имя, ведомый букет табака да пота с его одежды щекотал ноздри.

Вцепившись на его китель, моя персона под зарылась во него лицом, об нежели равным образом собраться малограмотный смела двушничек месяца назад. Окунувшись во оный тайный полумрак, автор этих строк вместе с отчаянной страстью целовала подкладку.

— Я знала, что-то твоя милость вернешься. Я знала.

Он смотрел в меня равным образом молчал. Потом спросил:

— Ты одна?

Глаза его когда-то странно, настороженно сузились. Я кивнула.

— Отлично. Теперь приколись! меня.

Он сказал сие медленно, не без; расстановкой, не без; особым нажимом. Нет сигареты во уголке рта, на глазах ни единой искорки. Мне показалось, почто ради сии недели дьявол осязаемо похудел, личико осунулось, инда цедильня опали.

— Прошу тебя, приколись! внимательно.

Я кротко кивнула. Как скажешь, Томас. Глазам следственно ярко, жарко. Только ты, Томас. Только ты. Мне желательно текстануть ему оборона мою мать, да насчет Рен, равно для апельсин, же моя персона чувствовала, сколько без дальних разговоров неграмотный время. Я слушала его.

— Возможно, для вас во деревню придут, — сказал он. — Солдаты во черной форме. Ты знаешь, который это?

Я кивнула:

— Да. Немецкие полицейские. Эсэс.

— Правильно. — Он говорил отрывисто, тревожно, ни следа через его привычной, небрежно-растянутой манеры. — Возможно, будут спрашивать.

Я смотрела держи него, далеко не понимая.

— Спрашивать об мне, — сказал Томас.

— Зачем?

— Неважно. — Его власть как прежде сильно, крохотку ли невыгодный впредь до боли, сжимала ми запястье. — Могут кое по части нежели у тебя спросить. Например, нежели наша сестра из вами занимались.

— Это твоя милость насчет журналы равным образом всякие вещи?

— Например. И для того старика на кафе. Гюстава. Который утонул.

Лицо его исказила неприятная гримаса. Он развернул меня ко себе, взглянул во самые глаза. От воротника равным образом из рта у него разило сигаретами.

— Послушай, Уклейка. Это ахти важно. Ты никак не смей им околесица рассказывать. Ты со мной безвыгодный разговаривала. Ты меня во зеницы неграмотный видела. В «La Rép» твоя милость на ту ночь, при случае были танцы, невыгодный была. Ты пусть даже имени мой далеко не знаешь. Поняла?

Я кивнула.

— Запомни, — безграмотный отставал Томас. — Ты шиш отнюдь не знаешь. Ты со мной отроду неграмотный общалась. Предупреди остальных.

Я сызнова кивнула, да некто что-то крохотку успокоился.

— И вона вновь что, — бас у него еще невыгодный был резкий, под ласковый. И ми из чего можно заключить в середке тепло-тепло, в качестве кого личиной немного погодя расплавилась карамелька. Я со надеждой взглянула сверху него.

— Больше пишущий эти строки отнюдь не смогу семо приезжать, — женственно сказал он. — Особенно сейчас. Это становится сверх меры опасно. Мне посчастливилось выходить во крайний раз.

На минута пишущий эти строки опешила. Потом конфузливо сказала: — Тогда дозволительно на киноискусство встречаться. Как тогда. Или где-нибудь на лесу.

Томас вместе с досадой тряхнул головой:

— Ты что, оглохла? Мы безграмотный должны расходиться вообще. Нигде.

Холод точно бы снежинками овеял кожу. Голову заволокло темным облаком.

— И надолго? — на ухо спросила ваш покорнейший слуга наконец.

— Надолго, — порядком возмущенно бросил он. — Может быть, навсегда.

Я сжалась, меня всю трясло. Холодное парестезия перешло на нестерпимое углежжение за всему телу, мнимый пишущий эти строки каталась по мнению крапиве. Томас сжал ладонями мое лицо.

— Послушай, Фрамбуаз, — не торопясь сказал он. — Прости меня. Я знаю, ты… — дьявол нахраписто осекся. — Я знаю, что-то сие тяжело.

Он улыбнулся королем да дружно не без; тем а именно жалко, в качестве кого необыкновенный зверь, кабы бы оный был способным по-доброму улыбаться.

— Я принес вы кое-что, — сказал возлюбленный наконец. — Журналы, кофе. — Снова та но натянуто-бодрая улыбка. — Жвачку, шоколад, книжки.

Я не проронив ни звука смотрела возьми него. Сердце комком холодной глины на свет не глядел бы застыло во груди.

— Ты сие припрячь, хорошо? — сказал он, сверкнув глазами, что ребенок, поверяющий сокровенную тайну. — И никому ради то, что-то я встречались, никак не говори. Ни единой душе.

Он повернулся для кустам, изо которых появился, равно вытянул сверток, забинтованный бечевкой.

— Разверни, — велел он. Я невыразительно уставилась.

— Давай, давай, — сказал возлюбленный наигранно весело. — Это тебе.

— Мне синь порох безграмотный надо.

— Да ну, Уклейка, брось!

Он протянул руку, чтоб облапить меня ради плечи, да мы оттолкнула его.

— Сказала, безграмотный надо!

Внезапно возлюбленный стал ми ненавистен со всеми его подарками, равным образом вновь, верно мать, визгливо, нелюбезно моя особа выкрикнула:

— Не необходимо ми этого, никак не хочу!

Он смотрел для меня равно растерянно улыбался.

— Ну будет, — повторял он. — Ну безграмотный следует так. Я все же только…

— Давай убежим! — нежданно-негаданно вырвалось у меня. — Я знаю столько мест на лесу. Давай убежим, равно шишка на ровном месте хоть отнюдь не догадается, идеже нас искать. Будем подстерегать диких кроликов получи еду, пока что не запрещается грибы, ягоды… — харя у меня горело, пересохшее горловина саднило. — Нас ни одна собака безграмотный найдет, — безграмотный унималась я. — Никто малограмотный узнает, идеже мы.

Но согласно его лицу ваш покорный слуга поняла, что-нибудь до этого времени напрасно.

— Нельзя, — припечатал он.

Я почувствовала, на правах вой заливают ми глаза.

— Ну побудь х-хотя бы пока что немного! — бормотала я, запинаясь, глупая, жалкая, совершенно по образу Поль, а поуже ни ложки поделать из собою далеко не могла. Внутренне пишущий эти строки поуже была готова во ледяном, гордом